Главная » Библиотека » "Образы авторитета: Их неявная роль в личной и национальной идентичности". Кэтрин Краузер и Джен Винер

«Образы авторитета: Их неявная роль в личной и национальной идентичности». Кэтрин Краузер и Джен Винер

Вступление: В фокусе нашей статьи находится понятие авторитета и особый вызов, который нам, профессионалам, принадлежащим к культурам с радикально различной общественной историей и часто с прямо противоположным внешним и внутренним опытом авторитетных фигур, бросала необходимость договориться о «достаточно хороших» рабочих отношениях, где мы могли бы понимать друг друга.

Для тех из нас, чей подход к псюхэ более чем просто личностный, главным было признание мощи коллективного бессознательного в человеческих отношениях, включая бессознательное культуры или общества. Идеи этой статьи сложились за 12 лет регулярных поездок в Россию, в основном, в Санкт- Петербург, для преподавания и проведения супервизий.

По-разному и в разное время перед нами вставало неловкое и непонятное столкновение наших национальных идентичностей. На Западе мы выросли в культуре демократии, где система вовлечения народа в политические решения принимается как данность (может быть, сейчас это не совсем так?)

На Востоке perestroika принесла возможность высокой оценки индивидуальности, но, как сжато, выразился Солженицын: «На тоталитарной почве толщиной в 71 год назавтра демократия не вырастет».
Себек Sebek (1996) также подчеркивает, что необходимо время, и что внутренние тоталитарные объекты упорно сохраняются псюхэ, даже когда внешняя тоталитарная власть исчезает, или кажется, что исчезает. Коммунистические корни врастают в псюхэ, в то время как наш собственный культуральный комплекс несет в себе бессознательные построения, которые выталкивает в сознание близость иной культуры. Поэтому нетрудно предвидеть, что приспособление к переменам в профессиональных и личных отношениях во времени и в контексте нового и все время меняющегося обучающего окружения, вероятно, будет ставить сложные задачи.

Когда мы начинали работу в России в 1998, то наш авторитет был, в первую очередь, авторитетом Западных специалистов в области глубинной психологии. Мы с нашими русскими студентами хорошо подходили друг к другу в рамках системы, где по умолчанию признавались иерархические отношения: мы были учителями с Запада, в которых они нуждались, и у которых они хотели учиться. Все прошедшие после сталинского запрещения психоанализа. 60 лет они были лишены контакта со всеми достижениями развития глубинной психологии.

В начале 90-х, начав подготовку самостоятельно, как только перестройкой был снят запрет , они жаждали подготовки более глубокой и интенсивной, стремились получить международно-признаваемую квалификацию и хотели вкусить от широкого мира аналитической практики через конференции, переводы книг и журналов, обмен идеями, которые открылись им, как только Интернет стал более доступен и позволены заграничные поездки.

Сперва для многих из русских студентов был незначим наш особый авторитет юнгианцев и членов МААП: они были более заинтересованы в получении хорошей теоретической и практической подготовки от практикующих аналитиков, чем в понимании тонких различий между школами психоаналитической мысли. Однако за нами стоял авторитет Исполнительного комитета МААП, без чьей формальной лицензии мы не имели бы того же положения в собственных глазах. МААП давала нам авторитет своих законных представителей, преподавателей аналитической психологии, и, позднее, в рамках проекта, супервизоров и аналитиков с опытом.

Мы начали [проект подготовки специалистов в России] в 1998 г. с двухлетнего семинара, в конце которого, в 2000г, Исполнительный комитет МААП дал нам профессиональную санкцию и финансовую поддержку в качестве кураторов (joint liaison officers — ответственных за связь) Развивающейся Группы в СПб.

Слово ‘liaison’ — связь интересно и не лишено меркурианской окраски (опасные связи). «Связь» — интересное слово, не без меркурианских обертонов (например — опасные связи). В кулинарии «liaison» используется в смысле «связующее вещество», заправка для соусов, позволяющее при смешивании различных ингредиентов получить однородную массу. Комочки в соусе могут испортить все блюдо!

Основой приглашения обучать и супервизировать в России было требование, чтобы процесс проходил на русской почве, не следуя установленной схеме МААП, согласно которой обучение проходит на Западе, в основном, в Цюрихе. Во время президентского срока Мюррея Стайна в различных городах и странах. где уже существовали группы лиц, усиленно интересующихся идеями Юнга, стали создаваться Развивающиеся Группы.

Творческие шаги, предпринятые Мюрреем Стайном, привели к распространению Развивающихся Групп; их теперь более 20. В то время как общественная и политическая история членов Развивающихся Групп очень разная в разных странах, но, возможно, тема авторитета и относящиеся к ней понятия доверия, стиля руководства, власти и злоупотребления ею, ответственности и т.п. будут интересны и для других РГ, как для самих участников, обучаемых и супервизируемых дома приезжими иностранными аналитиками, там и для тех, кто выезжает учить за рубеж.

ПОНЯТИЕ АВТОРИТЕТА

С политической точки зрения «авторитет» означает, попросту, государственную власть. Но, на самом деле, это более тонкое понятие. Джозеф Раз (Joseph Raz. 1990: 2/3), философ, говорит о трех основных областях применения термина:

a) Полномочие (на выполнение какой-то задачи)
b) Полученное право на управление («данной мне властью»), назначение, должность.
c) Обладание влиянием, весом (авторитетом) в силу знаний, опыта

Но, конечно, уполномоченность (авторитет в силу данных полномочий) влечет необходимость подчиняться. Уполномоченный на лидерство, чтобы хорошо выполнить свое дело, нуждается в тех, кто пойдет за ним, веря, что авторитетное лицо и принципы, им соблюдаемые, действуют в их личных интересах или в интересах общества в целом.

Как замечает Обхольцер: «Лидерство легко бы достигалось и сохранялось, кабы не та неудобная реальность, что без ведомых быть вождем возможно разве что в бреду». Надо сказать, что такое удобное положение вещей, когда роль авторитетного лидера встречает молчаливое согласие, и даже потребность следовать за ним, по большей части хорошо описывает первые годы нашей работы в России.

То, что мы могли предложить, видимо, хорошо совпадало с потребностями и желаниями наших русских коллег. Мы хорошо подходили друг к другу. Но в опыте, принесенном нами с Запада, были и определенные ограничения, исследуя пути, которыми бессознательные процессы могут повлиять на успешное осуществление индивидуальных и групповых задач. Это подход, который Хаффингтон и группа коллег из Тэвистокской службы консультирования назвали «работа под поверхностью» (Huffmgton et al 2004).

Создав тонкую комбинацию психоаналитической теории, системного мышления и групповой динамики, они исследовали жизнь организации в меняющейся среде на трех разных уровнях: организация, группа, личность. Некоторые их идеи помогли нам лучше понять динамику международных отношений с нашими коллегами в России, снабдив нас полезными рамками, позволяющими понять эмоциональные трудности, мешающие справиться с переменами и неизбежные сопротивления переменам, в сложной и порой хрупкой среде.

В центре понятия авторитета находится лидерство (руководство), и, в частности, стиль руководства, приемлемый для РГ на разных этапах ее развития.

Обхольцер считает, что руководство включает в себя (Obholzer, 2004: 41):

a) видение
b) стратегию
c) управление границами и переменами
d) вмещение

Во время нашей работы в России, казалось, довольно легко видеть, что мы делаем вместе. Нам было интересно и хотелось узнать больше о стране, до этого закрытой для нас.

Мы надеялись:
a) улучшить психическое здоровье в эмоционально раздираемой стране, улучшив клинический опыт
b) преподавать юнгианские и постъюнгианские идеи
c) вдохновить талантливых профессионалов на подготовку в качестве юнгианских аналитиков в ходе соискательства индивидуального членства в МААП

Оказалось, что гораздо труднее выработать общую с коллегами стратегию достижения этих целей, уделять внимание границам и изменениям, и обеспечить некое необходимое вмещение при всего лишь нерегулярных приездах.
Обхольцер продолжает отстаивать, что лидерам необходимо смотреть в будущее организации, уравновешивая пристрастное видение будущего более холодной и подходящей стратегией.

Лидеры, размышляет он, должны быть способны удерживать широкий охват — помнить об истории организации и думать о ее будущем, создавая при этом чувство вмещенности, позволяющее творчество на работе. Это все очень хорошо в теории, но на практике труднее, как будет показано далее на некоторых примерах.

Более полезно описание (Obholzer, page 36) лидерства как «управление тонким процессом «титрации» — слишком большое количество внешних идей затопляет домашние ценности, и силы прошлого теряются; слишком малая титрация внешней реальности подвергает организацию риску увязнуть в болоте и изолироваться. Титрация включает в себя необходимость следить сразу за несколькими разными темами. Это и оказалось самым трудным для нас.

ОТ ИЕРАРХИЧЕСКОГО ЛИДЕРСТВА К РАСПРЕДЕЛЕННОМУ

В организациях могут существовать разные понятия о лидерстве: в них обычно отражаются предположения организации о том, что нужно бы от лидера. Работая в России, мы со временем заметили, что способ прибегать к собственному авторитету должен развиваться.

От иерархического стиля лидерства, каким он был в начале работы, когда нас принимали не только в силу нашего опыта, но и как спасителей, мы должны были постараться (что не всегда происходило с большим успехом) перейти к другому стилю, который мы назовем распределенным лидерством (Huffington. James and Armstrong), к менее остроховерхой иерархии, включая передачу в руки коллег выработки решений, усиление сотрудничества и общения, передачу власти и авторитета и создание новой договоренности о наших ролях.

Следует признать, что этот переход был трудным, неизбежно отняв у нас часть безопасности, нарциссической удовлетворенности и снизив инфляцию, сопутствующие более иерархичной структуре. Создалась необходимость изменить отношение между горячим пристрастным видением будущего и холодной бюрократической функцией стратегии. Нас видели как первых носителей знания о будущем.

Теперь иногда нас видят как торговок рыбой, связанных правилами и озабоченных только холодными и неинтересными аспектами стратегии.

Распределенное лидерство существенно важно, когда начинается постепенная передача в руки русских коллег авторитета и самостоятельного планирования своего аналитического будущего. Это означает, что лидеры все меньше принимают решений, что ставит их в довольно трудное положение. Как происходит эта перемена, и кто ее инициирует? Перемена особенно трудна м для лидеров, и для ведомых, когда они находятся во взаимозависимых отношениях. Страх бросить и принять вызов [к решению проблемы — ЕВ] будет, видимо, усиливать чувство уязвимости и тревоги.

Хаффингтон дает полезное указание, как облегчить введение распределенного лидерства, включая необходимость личного авторитета и воображения без бюрократии. Это включает принятие обратно своих проекций. Управление во время осторожного перехода требует тщательного внимания к отношениям и соотнесенности, «создание культуры корпоративного размышления».

В противоположность иерархическому лидерству, распределенное лидерство требует, на самом деле, большей осведомленности обо всех участниках проекта, подразумевает сотрудничество и тесное общение. Роли необходимо пересмотреть и по вертикали, и по горизонтали.

Зависимость
Иерархическое лидерство Распределенное лидерство
Независимость

ПРОСТРАНСТВО ДЛЯ МЫСЛИ

Анжела Коннолли (Angela Connolly, 2006: 174) в своей замечательной статье «Через железный занавес: Аналитическое пространство в постсоветской России» рассматривает само понятие пространства в русской культуре и то, как оно окрашивало ее способность работать личным аналитиком, когда он несколько лет жила в России. Она описывает Россию как лиминальную (переходную, пороговую) страну, «расположенную между Западом и Востоком, принимающую в себя обе культуры, и не похожую ни на ту, ни на другую, место рождения одного из самых жестоких тоталитарных государств, когда-либо созданных.

Государство, которое в порыве к единству попыталось отменить все социальные и культурные различия». Используя аналогию с «коммуналкой», коммунальной квартирой, где в разгар сталинского режима семье отводилось только 4.3 кв.м, жилого пространства, Коннолли увязывает эту утрату реального личного пространства с соответствующей утратой психического и символического пространства, что серьезно повлияло на развитие самости: «Осталась только ложная самость, полностью сдавшаяся и приспособившаяся к безумию окружающей среды». Коннолли (Connolly, page 178) раскрывает, что «начинаешь понимать, каково это было, жить в таких условиях, в пространстве, сразу и клаустрофобном (раздавливающим индивидуальность), и агорафобном (неспособным вмещать) .

Хотя мы сами не проводили в России личный анализ, оставив это нашим коллегам из Объединенного Королевства, идеи Коннолли показались нам равно приложимыми и к нашей роли «связных» (кураторов), и к нашей роли супервизоров. Эта трудная комбинация проекции само-уничтожающей клаустрофобии при отсутствии вмещающих / поддерживающих структур помогает объяснить, что у нас обеих бывали и продолжают бывать периоды, когда мы теряем психическое пространство, необходимое для размышления и воображения, мощно захваченные архетипическим процессом и разыгрываемым действом, которые мы не можем предотвратить.

Наши обычные усилия поддерживать безопасное, удобное, вмещающее пространство для своих личных чувств и мыслей [не достигали цели и оно] вместо этого становилось похоже на claustrum, узилище, которое описал Мельтцер (Meltzer, 1986: 66-69): внутрипсихическое пространство, наполненное вторгшимися темными проекциями. Мельтцеровское узилище можно связать с тоталитарным объектом: «примитивной, догенитальной сместью материнской и отцовской жестокости, доминирования и экспансии».

На взгляд Себека, это не только создает подмостки для особых объектных отношений во внутреннем мире в странах с долгой историей тиранического лидерства, но является архаической чертой человеческой натуры.
Таковы наши теоретические строительные леса, в которых идет и принимает форму наша работа.

РУССКОЕ ОТНОШЕНИЕ К АВТОРИТЕТУ И ВЛАСТИ

Мы начинали работать в России раскрыв глаза и навострив уши, зная, что мы мало знаем о психологическом опыте русской истории или о современной культуре. Нам нужно было бы понять их опыт XX столетия, но мы поняли, что едва ли когда- либо вместим полностью пережитое ими. По нашему опыту, русское отношение к авторитету и автономии (самостоятельности) сложное и разное.

Русская псюхэ давно очаровала западных исследователей, особенно искупительный дух гуманности и гордость национальной идентичностью, выжившей во многих бедах. Мы встретились с гордостью своей историей, перемежающейся с насмешкой или равнодушием. В Санкт-Петербурге мы видели старые огромные постройки советских времен, теперь заброшенные и ветшающие и постоянную, кропотливую реставрацию расточительных царских дворцов. Даже в период экономических трудностей советского времени все-таки находились деньги на поддержание этих империалистских сокровищ.

Западные СМИ говорят нам, что русские всегда пассивно относились к авторитету и поворачивались в сторону сильных лидеров. В своей книге «Русский дневник» (2007), убитая независимая журналистка Анна Политковская, кто угодно, но не пассивная личность, часто побуждает своих русских друзей заметить эрозию так трудно завоеванной свободы слова. Она отмечает отсутствие парламентских дебатов в Думе и бранит нежелание русского народа «восстать» против так называемого «путинизма», то есть постепенной демократической централизации контроля в Кремле, постепенное развитие которой мы наблюдали все эти 12 лет.

Многие из наших русских коллег не верят в возможность действенной политической оппозиции, которой препятствует, согласно либеральному политику Григорию Явлинскому, отсутствие трех ее основ — независимого правосудия, независимых СМИ и независимых источников финансирования чего-либо существенного. Нам рассказывали, что в советские времена, тот, кто не повиновался пассивно авторитарному контролю, или шел на опасное открытое столкновение, или ловчил, использовал «мужицкие хитрости».

В этом и состоит фундаментальное различие установок по отношению к авторитету и его восприятия в наших культурах. Мы понимаем теперь, что когда мы впервые приехали в Россию, мы были наивны и невежественно предполагали существование некоторых базовых инфраструктур, которые на Западе воспринимаются как данность, а в России долгое время отсутствовали. Мы связали отсутствие безопасного вмещающего авторитета с тормозящим узилищем, запирающим воображение и надежд}’.

Безудержный рывок в капиталистическую рыночную экономику при Ельцине, столь бедственно дестабилизировал русское общество и породил у простых людей чувство отсутствия психологической и финансовой безопасности, что неудивительно, что возрождение Путиным национальной гордости и некоторой финансовой стабильности было благодарно поддержано электоратом. «Новое» и «традиционное» продолжают существовать бок о бок.

На этом фоне складывались наши отношения с русскими студентами и коллегами. Наше взаимодействие на почке авторитета и самостоятельности, лидерства и следования за лидером, изменялось по мере того как рос их профессионализм и статус, и с недавних пор, по мере того, как они один за другим были сертифицированы как аналитики и стали нашими коллегами по МААП.

ОПРЕДЕЛЯЮЩИЕ МОМЕНТЫ

Теперь мы хотим перейти к описанию ряда определяющих моментов, часто моментов перехода, адресуясь к нашей теме изменения баланса между иерархическим и распределенным лидерством.

СТИЛИ ОБУЧЕНИЯ

Наиболее сильное воспоминание от времен самого начала нашей работы — это шок, который мы испытали, когда были приглашены проводить семинар в огромной аудитории: мы должны были читать лекцию, находясь за длинным тяжелым столом на возвышении, а слушатели должны были задавать нам вопросы, встав из-за парты. Не было ни диалога, ни обмена мнениями не было между членами аудитории, и все мы общались через единственного переводчика.

К концу дня мы сумели рассеять формальную подачу нашего авторитетного знания. Мы перешли в помещение поменьше , и устроили там круги из скамеек от парт, на которых уселись потеснее, но на одном уровне;
поставили наши стулья среди скамеек и стали разыгрывать по ролям наши примеры, вместо того, чтобы читать о них лекцию, и использовали упражнения, которые участники обсуждали в малых группах между собой, а, не задавая вопросы исключительно нам.

Русская традиция обучения — дидактическая, сверху вниз, где весь авторитет вложен в преподавателя. При этом всегда есть тень скептицизма и амбивалентного отношения к такому устройству, но она остается скрытой и поэтому разрушительно мощной.

Британская традиция менее «остроховерхой» иерархии авторитете , по крайней мере, для последипломного образования (а все наши студенты уже имели дипломы различных русских психотерапевтических институтов) поддерживает дебаты с преподавателем, включая несогласие и споры. Мы испытали столкновение культур, и должны были научиться быть эффективными преподавателями и супервизорами, а наши студенты точно также должны были научиться тому, как учиться у нас. Наш авторитет с большой степени характеризовала идеализация.

Мы вызывали сильный материнский перенос, и от некоторых наших студентов — теперь полностью оперившихся аналитиков МААП с пятилетним стажем — узнали, что они все еще ссылаются на себя как на наших «первых детей». Наше положение женщин в авторитетной позиции несет в себе определенные трудности и в нашей стране; в России они усиливаются, ибо там ожидают, что лидером будет мужчина. Помогающие профессии, включая медицину, там низкооплачиваемые, в основном, потому что это женские профессии.

Доверие к нам, поэтому, было несколько подорвано, и мы знаем, что некоторые студенты предпочли бы, чтобы их преподавателями и кураторами были бы мужчины. Мы были, поэтому, в двойственном положении: наш авторитет лидеров встречал как идеализацию, так и пренебрежение.

ГРАНИЦЫ

Мы уже писали ранее о своей зависимости от наших студентов: они опосредовали для нас язык, обычаи и географию Санкт-Петербурга, сопровождали при поездках на метро, провозили сквозь транспортные пробки, устраивали наше проживание и питание.

Мы понимали, что должны узнать их и то, как они живут, чтобы общаться с ними. В этих обстоятельствах мы, возможно, отодвинули некие формальные границы, свойственные другим обучающим институтам, и проводили время с нашими студентами после рабочего дня, вместе ели, ходили на концерт или балет.

Иногда наши студенты и переводчики нас приглашали к себе домой в гости, что позволило нам лучше проникнуться семейными проблемами, отделением и общественными реалиями в России. Это совпало с нашей попыткой ослабить квази-советскую конформность и корректность мысли, и поддержать более открытый диалог и свободный обмен мнениями. Это уменьшение формальности нашей авторитетной роли могло казаться нашим студентам смущающее эгалитарным, когда в иное время это поведение сменялось иерархическим принятием решений в качестве лидеров.

Один из таких моментов прибегания к авторитету наступил во время окончания начальной стадии семинарских занятий, открытых для всех заинтересованных специалистов, и перехода ко второй стадии, клинической программе, где были ограничены ресурсы для челночной супервизии и число личных аналитиков.

Мы должны были провести отбор тех, кто присоединится к программе и стандартизировать критерии отбора, тем самым дисквалифицируя и отвергая некоторых желающих присоединиться, но слабых заявителей. Другой пример формального авторитетного решения — прекращение участия в программе неподходящих и разрушающих группу соискателей. Неудивительно, что это вызвало смешанные чувства в РГ.

Задним числом мы признаем, что, возможно, слишком многого ожидали от наших русских студентов, постоянно меняя одну модель авторитета на другую и считая, что они способны постоянно применяться то к иерархической, то к более эгалитарной модели. В Британии мы зависим от давно сложившихся институциональных традиций и инфраструктур наших обучающих обществ, которые вполне способны вмещать понятия границ этичной практики и оформлять взаимные ожидания от отношений между коллегами, старшими — преподавателями и младшими — студентами. Такие инфраструктуры существовали в России, но были двойственными и слабо укорененными.

Во многом позитивную установку мы внесли в работу и обучение в группах и профессиональных сообществах, но наши попытки вдохновлять общую цель для РГ не всегда встречалась в этом духе. Мы постепенно выяснили, что любой призыв к общему благу вызывает нежелательное эхо советской принудительной пропаганды, вызывая воспоминания о коммунистическом авторитаризме.

Проблема для юнгианцев, что «коллектив» звучит в России как ругательство, означая вынужденный псевдо-общественный дух пренебрежения потребностями индивида. Мы узнали, что студенты не встречаются как группа вне приездов членов нашей лондонской команды и чувство собственности по отношению к РГ у них отсутствует.

Группа словно принадлежала МААП или нам, но не им. У них не было опыта создания организации, имеющей какую-то цель, конституцию, выборы, обязанности, правила членства или этический кодекс, помимо Коммунистической партии, само членство в которой означало строгую приверженность линии Партии. Игра самостоятельности в рамках правил РГ должна была быть целиком создана, открыта.

СТАНОВЛЕНИЕ ЛИДЕРА

Следующий определяющий момент наступил в первые дни новой Развивающейся Группы. Как только у них появилась формальная конституция и статус РГ, проблемы авторитета и титулов стали возникать у них самих. Те, кто был избран в качестве председателя, казначея, почетного секретаря и т.п.прежде не имели почетного положения в русском обществе, и обнаружили, что принимают на себя проекции авторитета и власти, направляемые на эти роли.

Когда надо было оформлять подписку и платить взносы в МААП, и люди неохотно расставались с деньгами, казначею было трудно не принимать это на свой счет, но сквозь уязвленные чувства увидеть, что его видят примитивно, в роли родительского авторитета.

Порой несогласие не могло найти разрешение в дебатах или демократическом голосовании, и вместо этого лидерство и принятие решений рассматривалось сквозь призму диктаторства и его жертв.

Трудно было позволить председателю и членам Совета выполнять их функции без ссор — классическая проблема лидера, которому нужно поддерживать свой авторитет с боем добиваясь согласия последователей. Делегирование полномочий казалось трудным, некоторые члены группы не хотели (или не чувствовали себя удостоенными?) присоединяться и брать свою часть задач РГ
— организовывать конференции, готовить приезды челночных аналитиков, организовывать учебные группы и т.п. Способность некоторых членов группы общаться на английском, без переводчика, также ставит их в более сильную позицию в отношении к нам и к МААП.

Члены Совета РГ, при отсутствии опыта или знания об организационных структурах , стали добычей преследовательских (персекуторных) идентификаций со своими ролями. Их внутренние авторитетные фигуры легко становились авторитарными и нетерпимыми. Это отвечает за отказ от компромиссов, трудность в перенесении фрустрации от решений, принимаемых большинством голосов, которые идут вразрез со взглядами самого человека, и иногда отвержение или полное изгнание кого-то в качестве козла отпущения. Временами кажется, что сложность паутины проекций и бессознательных ожиданий в вопросах авторитета / самостоятельности не удастся вместить.

Мы использовали наши роли кураторов («связных»), чтобы попытаться навести мосты через концептуальную пропасть, между, с одной стороны, организационными структурами и авторитетом, и. с другой, личным бессознательным воплощением авторитетной роли, понимая неизбежное напряжение между ними. Их обращения к нам за решениями раскрывало их продолжающуюся зависимость, не только в плане помощи во вмещении трудных напряжений, но и в том, что мы были фигурами окончательного авторитета.

Мы чувствовали, что осуществляем роли родительских фигур относительно детей-подростков — ссоры сиблингов связаны в семьях с установлением порядка «клевания», в поиске автономии и упражнении независимости мышления — все жизненно важные задачи развития. Все это время, хотя они уже были профессионалами, но никто еще не получил статуса ИЧ МААП, и мы, возможно, слишком мало принимали во внимание инфантилизирующий эффект того, что они боролись за адаптацию к незнакомым требованиям и «правилам» далекой организации (МААП), имеющей окончательный авторитет для группы.

У них не было надежных внешних или внутренних моделей вмещающей доброкачественной авторитетной структуры, на которые можно было бы опереться .

Возможно, самым значимым фактором был депривирующий характер самой челночной программы, с ее отсутствиями [преподавателей и аналитиков] и разрывами во времени и географии, и отчаянно голодным ожиданием тех четырехразовых приездов в год, когда кураторы смогут войти в суть проблем, вкупе с завистью к нашим ролям и отверганием своей зависимости от нас. Мы тоже очень напрягались, чтобы хорошо исполнять свои лидерские роли. Мы остро ощущали давление времени и ответственности, и отзывались на срочные эмоциональные запросы и поставленные дилеммы.

Иногда мы не могли достаточно долго исследовать запрос, обратившись к своей рефлексивной способности. Мы слишком быстро перепрыгивали к совету, готовому решению, критике или даже запрету, что не только заранее опустошало их мысль, но и, в худшем случае, выявляло наши собственные авторитарные тенденции Тревога была сильно заразной, и опережала более рефлексивное понимание, что они найдут свой собственный путь к самостоятельности. Эти моменты, видимо, иллюстрируют идею Анжелы Коннолли о трудности удерживания клаустрофобных проекций во вмещающем пространстве мышления.

Иной раз мы чувствовали отчаяние от неэффективности русской бюрократии и создаваемых ею ограничений. Паши русские коллеги с ворчанием принимали страдания, и иногда это провоцировало нас на примитивные обвинения; мы критиковали их за подчинение коррумпированным авторитетам, как если бы мы сами тоже не испытывали такую же бессильную фрустрацию. Мы протестовали против того, что они не принимают свою разумную долю партнерской ответственности за проект, пассивно ожидая от нас, что мы возьмем на себя всю ответственность.

Однажды мы слишком поспешно обвинили наших коллег, что они не сумели вовремя организовать визу, так что один из супервизоров не смог прилететь, и пропали деньги за билеты на самолет, да и сам визит. Однако выяснилось, что задержка была не с российской стороны, а по вине Лондонской службы доставки. Мы слезли с высокой лошади и извинились за поспешные выводы и отыгрывание.

ГРАНИЦЫ II ПРАВИЛА В КЛИНИЧЕСКОЙ РАБОТЕ

Отложив организационные дилеммы в сторону, мы теперь хотим исследовать вопросы клинической практики и авторитета, которые часто обсуждались на супервизии, а именно вопрос классического авторитета наших супервизируемых у своих пациентов и наши попытки его поднять. В супервизии мы столкнулись с различием культур в концептуализации и использовании границ и рамок времени, денег 11 условий проведения аналитической работы.

Мы обнаружили, что в обычае русских терапевтов — легко соглашаться на изменение времени сессии, отказываться от оплаты во время незапланированных отпусков пациента , быть постоянно доступным по мобильник), во время кризисов пациента, без всякой уверенности ожидать звонка пациента и возобновления сессий после длительного летнего перерыва и как должно принимать требование пациент: о прерывании терапии без особых обсуждение или интерпретаций его ухода или его значения в переносе.

Мы чувствовали, что русские студенты отнюдь, но уверены в своем авторитете у пациентов; самоуничижительно много попустительствуют. Еще важнее, мы считали, что отсутствует вмещение, и такие жидкие рамки анализа не дают возможности работать. при негативном переносе.

Но, казалось, наша супервизия бьет в этом вопросе мимо цели, и мы поняли, что подошли к реальной ризнице культур. Сперва мы, прибегая к авторитету устоявшихся западных принципов, пытались настаивать на том, чтобы они внесли изменения в свою практику.

Мы подчеркивали символическую и практическую цель рамок анализа. Мы авторитетно заявляли о необходимости оплаты пропущенных сессий и интерпретации и телефонных звонков. И скоро услышали что, насколько это звучит авторитарно, осуждающе и дидактично. Утверждение своего Авторитета экспертов должно было смениться более взвешенной попыткой понять их нежелание идти туда, куда мы их вели. Мы выяснили, что психотерапия и анализ в России далеки от того, чтобы считаться высокоуважаемой профессией, часто карикатурно изображаются, как теневая деятельность черного рынка, а они сами, как частнопрактикующие специалисты, на подозрении в уклонении от налогов.

Поэтому наши супервизируемые не чувствуют себя уверенно в сколько-нибудь уверенном положении, чтобы ставить условия. Они вполне могли считать запугиванием наши попытки навязать им западные правила. И конечно, те же самые ингредиенты времени, денег и аналитических рамок окрашивали все взаимодействия между Британией и Россией в плане финансирования и составления расписания челночной программы, и в них звучал архетипический подтекст. Произвольные и страшные правила советской эры тоже, видимо, бросали тень на все эти транзакции.

С самого начала в плане денег британская сторона установила с нами договоренность не как со взрослыми, которым платят обычную цену ( около 50 фунтов стерлингов за сеанс), а как с детьми, которые платят аналитику из своих карманных денег –значимую для них сумму. До сих пор поступают предложения: «не платите, если не можете», с объяснениями : «мне в свое время тоже помогли, когда у меня не было денег. Это идет через все поколения аналитиков. Таковы рамки аналитической семьи».

Нам пришлось произвести более сложную оценку клинической ситуации. То, что мы считали всего лишь нежеланием укреплять свой авторитет у пациентов, было, на самом деле, с точки зрения русских, усиленной и даже лукавой попыткой установить эффективный лечебный альянс, так чтобы пациент продолжал посещать терапевта. Они прекрасно знали о негативном переносе и контролирующем отыгрывании пациентов и твердо говорили нам: «Вы не понимаете российских условий».

Это было вполне законным утверждением своей самостоятельности, с которым надо было считаться. Более того, мы осознали, что в России не существует никакой инфраструктуры отсылки пациентов к аналитику, и можно полагаться на появление новых пациентов только по устной рекомендации тех, кто уже проходит терапию. Терапевт часто вовлекается в очень сложное поддерживание границ, потому что одновременно лечит родственников, супругов и друзей своих пациентов.

Нельзя сказать, что русские не осознают связанных с этим напряжений, но они считают, что с этим надо жить. Насколько мы должны приспособить наши (возможно, ригидные) идеи к их большему знанию местных условий, и насколько нужно держаться за нашу веру в значимость фундаментальных принципов доброкачественной клинической практики? Именно здесь и нужно произвести деликатную титрацию нашего авторитета.

Здесь полезно провести различие между типами «правил», потому что мы считаем, что именно в этом лежит расхождение между нашим восприятием и восприятием наших русских студентов цели границ: один тип правил ошибочно принимается задругой. Согласно Сирл (Searle, 1972), есть «предписывающие» правила, которые регулируют уже существующие формы поведения: например, правила этикета. В самом худшем случае, эти правила используют для общественного или политического контроля. Возможно, наши русские студенты считали, что наши настояния на клинических рамках — это настояния на установленном правилами, условленном способе работы, и цель этой настойчивости — показать свою власть.

Однако Сирл больше интересны другие, «конституирующие» правила, как например, правила игры в футбол, которые самим своим существованием «воздают возможность или определяют некую деятельность… Футбол не существует вне своих правил».

В нашей Западной аналитической традиции сама конструкция аналитических рамок (так называемые «правила» анализа) создает потенциальное пространство для поднятия на поверхность бессознательного процесса. Как говорит Огден: «Нет ни аналитика, ни анализируемого, ни анализа помимо процесса в котором генерируется аналитическое третье».

Для нас это был хороший урок, когда мы поняли, что наши русские супервизируемые, видимо, относятся с подозрением к правилам и предписаниям. У них не создалось такого же понимания, как у нас, что правила могут создать и защитить имеющее границы пространство, в котором может свободно развернуться мысль и воображение.

Лишь недавно некоторые соискатели признались нам, что они не ожидали, что их личные челночные аналитики будут придерживаться правила конфиденциальности; было бы «нормально», если бы они разгласили личную информацию среди организаторов проекта. Таким образом, предыдущие заверения челночных аналитиков в сохранении конфиденциальности не имели никакого авторитета в системе верований их пациентов.

Это постепенное раскрытие нашего различного отношения к правилам, предписаниям и внутренним интернализованным авторитетам продолжает оставаться неудобным и творческим пространством обучения.

ПОВОРОТНАЯ ТОЧКА
Вернемся к организационным вопросам. Поворотной точкой в постепенном движении от иерархического к распределенному авторитет)’ произошел в 2006 году, когда мы инициировали первую Восточно-Европейскую юнгианскую летнюю школу в Киеве, столице Украины, собравшую множество участников из регионов, которые мы научились называть «пост-советским пространством». Хотя этого бы не произошло без опоры на наш иерархический авторитет и иерархический авторитет МААП.

Событие состоялось, оглядываясь назад, как веха, отмечающее поворот к более распределенному лидерству и к расцвету Восточно-европейского освоения юнгианского проекта. К этому времени уже было 6 сертифицированных русских аналитика и трое ожидающих ратификации их статуса, из студентов ставших нашими коллегами. В первый раз международная группа докладчиков с Востока и Запада стояла на общей платформе и проводила совместные заседания. Но было много парадоксов и противоречий во всем этносе авторитета во время этой интенсивной недели в Киеве.

С одной стороны, дух взаимопонимания и соборная служба идеям, превосходная организация Школы киевской РГ, благодаря которой все события протекали гладко, было заветом эгалитарного духа и началом распределенного авторитета. С другой стороны, иерархия авторитета все еще была видна в выдающемся положении старших аналитиков МААП и том факте, что некоторые соискатели сдали экзамен МААП в Киеве как раз перед началом летней школы.

Хотя сильно написанный пленарный доклад московского аналитика бросил вызов западному авторитету и поставил под вопрос потребность в продолжении челночной программы, прося нас вскоре уйти, другие участники из отдаленных районов бывшего Советского Союза охотно смотрели за Запад к качестве лидера и приглашали нас быть своими учителями.

Было и напряжение между авторитетом русских и других национальностей, в плане недавней утраты Россией правящей роли по отношению к остальным республикам, включая застарелый протест против централизованного контроля Москвы над знаниями и ресурсами. Несмотря на все это, были и благодарность, и уважение к опыту недавно сертифицированных московских аналитиков и соискателей, которые регулярно ездили по постсоветскому пространству с юнгианскими учебными программами.

Был очень многозначительным момент на финальном пленарном заседании, когда обсуждались будущие возможности собравшейся юнгианской общественности. Один из первых русских аналитиков, вполне авторитетный, приколол для собравшихся цветную карту постсоветского пространства. У всех западных участников перехватило дыхание от огромности географического пространства, центр которого оказался на Урале, к востоку от Москвы, а странно уменьшившаяся Западная Европа съежилась на дальнем краю карты.

Великобритания стала маленьким пятнышком, далеко в левом углу. Русский аналитик указал на пять или шесть далеких друг от друга городов в России и соседних республиках, где он и его коллеги проводили обучение, по запросу местных специалистов, интересующихся юнгианским направлением мысли.

Их работа и привела многих участников на летнюю школу, заставив проделать долгий путь в Киев: три дня поездом из Кемерово (Сибирь), самолетом из Казахстана. Мы были очень тронуты и находились под глубоким впечатлением его демонстрации вероятного будущего развития другой формы авторитета и лидерства, которой не смогли достичь западные аналитики.

За эту неделю в Киеве высокий накал дебатов, разногласий и споров наряду с дружелюбностью и открытием друг друга, придали особую энергию этим неразрешенным провокационным вопросам иерархии и автономии среди всех нас. Казалось, что не только ссоры можно вместить, вынести и свободно обдумать, но и впервые складывалось ощущение, что юнгианский проект в России и за ее пределами подхвачен и движется вперед, чтобы, в конце концов, обрести самостоятельность. Они приняли эстафету.

ТРУДНЫЙ ПЕРЕХОД К РАСПРЕДЕЛЕННОМУ ЛИДЕРСТВУ

Наш последний пример столкновения культур — болезненные события 2006- 2007 гг, разыгравшиеся вокруг формального процесса перехода от иерархического к распределенному авторитету при формировании Российского Общества Аналитической Психологии (РОАП). Наша гордость числом русских аналитиков, теперь достигшем критической массы, достаточной для подачи заявления в МААП о создании национального общества, привела к тому, что мы стали к этому подталкивать слишком быстро.

Конечно, это было связано с нашим долгосрочным видением ситуации, планированием окончания проекта и нашего ухода, и мы были, возможно, слишком захвачены нетерпеливостью МААП. Но задним числом мы понимаем, что не предусмотрели достаточного времени на консолидацию русских аналитиков после сертификации, чтобы они поработали вместе, и у них бы сложилась собственная организационная среда и чувство независимости.

Поскольку не существовало никаких институциональных инфраструктур, которые приняли бы их в себя после окончания программы, то у них сохранялась остаточная зависимость от нас. Но мы не уделили этому «артефакту» развития достаточно внимания, так как теперь поделили свое время между ними и новым поколением соискателей, которые присоединились к программе, заняв места выпускников. Мы слишком быстро попросили их «оставить дом» и отправится в мир.

Формирование нового общества потребовало сотрудничества между московскими си петербургскими аналитиками, которые не слишком хорошо знали друг друга. Оно всегда было трудным, учитывая историческое соперничество двух городов и разный опыт юнгианской подготовки.

Возможно, у них не было четкого представления, что должно будет представлять собой РОАП, каковы его цели и преимущества для них самих и для России вообще, и в основном положились на нас как кураторов проекта, чтобы мы помогли им концептуализировать это и составить черновик формальной конституции в соответствие и требованиями МААП. Все это было совершенно незнакомой территорией, но все мы с энтузиазмом нацелились на формирование Общества, не понимая, чьи планы оно будет осуществлять, и какова приемлемая скорость изменений.

Кризис произошел сразу вслед за торжественным моментом ратификации Российского Общества Конгрессом МААП в Кейптауне в 2007г. Это был кризис взаимного непонимания и неверных интерпретаций уровней авторитета. На инаугурационном собрании Общества аналитики с наибольшем стажем сертификации, которые и проделали трудную работ}’ над конституцией, предположили за собой статус основателей Общества и предложили только что сертифицированным аналитикам подать заявление и пройти процедуру приема в Общество.

Это вызвало резкий протест: вновь сертифицированные аналитики покинули собрание, и затем последовали месяцы полного горечи разрыва между ними самими, с нами тоже. В то время как мы предполагали, что они начнут работу Общества на одинаковом уровне, все автоматически став его основателями, они [аналитики со стажем] воспринимали себя действующими в рамках правил той самой конституции, за которую только что проголосовал Конгресс МААП . Это было столкновение интерпретаций.

Последовал жаркий обмен мнениями среди самих аналитиков и обращения к нам по электронной почте. Мы послали электронное письмо с сожалениями об установлении иерархической селективной структуры и попросили о пересмотре решений. Они сочли это несправедливым, объявив об открытости для всех заявителей и возмутившись нашим вмешательством, остались при оружии. Может быть, обе стороны считали друг друга склонными к авторитарности.

Мы в Лондоне попытались обдумать аналитически процесс двумя соорганизаторами московской программы. Мы поняли, что участвуем в парадоксе: защищаем демократическое, распределенное лидерство с иерархической позиции, а потому должны отстраниться и доверить новому Обществу самому найти свой путь.

Мы сочли важным послать извинения за нашу критику. Но в то же время предложили провести «уикенд челночной дипломатии» в Москве, где все четыре соорганизатора и все аналитики встретятся, чтобы поговорить о будущем. Эта встреча оказалась напряженной для всех сторон. Нам понадобилось все наше аналитическое искусство, чтобы вместить коллективные порывы обвинять, отвергать или покинуть только что спущенный на воду корабль.

Тревога постепенно рассеялась, когда мы вернулись к истории вопроса, лучше поняли, в чем состояло неверное понимание дела, выслушали позиции друг друга, поспорили о разных интерпретациях, признали ошибки и перешли к ряду извинений, принесенных каждой из сторон.

И мы, и они отстаивали свои принципы. Возможно, это было значимо как модель более продуманного, демократического лидерства, что мы, сторона с наибольшим формальным авторитетом, первыми принесли извинения и спустились с высот собственной «правоты». Это создало пространство для обдумывания более гибкой позиции при переговорах и трезвого признания, что в наших странах неизбежно разное отношение к авторитету.

Мы должны добавить, что этот благотворный опыт не относится исключительно к отношениям с нашими русскими коллегами. Динамика авторитета отразилась в диспуте о нашем лидерстве в команде участников проекта, 19 лондонских аналитиков. Видимо, страсть, которую мы все разделяем, когда речь идет о «видении», может на время быть отметена спорами о «стратегии», а поддержка распределенного лидерства всегда требует мысли и энергии.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Мы попытались в этой статье проиллюстрировать образами и примерами наше путешествие во времени с нашими русскими студентами и коллегами, от первых шагов, предшествующих формированию Развивающейся Группы в Санкт-Петербурге до ратификации Российского Общества Аналитической Психологии в качестве члена МААП в Кейптауне в 2007 г. Этот процесс развивался и развивается от структур иерархического лидерства, когда мы больше прибегали к нашему авторитету, к распределенному лидерству, обнадеживающим образом отмеченным большей открытостью, сотрудничеством и кооперацией с русскими.

Это путешествие было нелегким. Мы делали ошибки, и бывали моменты, когда мы очень жалели, что сделали что-то так, а не иначе.

Перевод  Елены Васильевой

Implications for Personal and National Identity
Catherine Crowther and Jan Wiener, London

 

Также предлагаем прочитать:

«Супервизия: прохождение и проведение». Роберт Лэнгз

«Юнгианская астрология. Урания — Муза трансценденции». Дарси Вудалл

«Некоторые размышления о гороскопе К.Г. Юнга». Грет Бауманн-Юнг

 «Идея нуминозного в работах Гете и Юнга». Поль Бишоп

«Юнг и Мейстер Экхарт о Боге и мистическом опыте: Единый Ум». Кристин Герольд

ВИДЕО О РАБОТЕ ЦЕНТРА

Уважаемые посетители нашего сайта!

Мы рады сообщить, что на нашем сайте Вы можете БЕСПЛАТНО воспользоваться услугой ОН-Лайн консультирование!

Это эффективно, быстро, выгодно и удобно!!

Он-лайн конференция – это возможность задать любой интересующий вас вопрос специалисту(ам) нашего цента. И получить ответ в режиме реального времени. Обращаем ваше внимание, что количество участников конференции не ограничено.

Если вы желаете получить индивидуальную ОН-Лайн консультацию, оставьте заявку здесь

Мероприятие*

Имя*

E-Mail*

Логин в skype

Удобное время для звонка

Короткая информация о том, что вы хотите обсудить

captcha

Записаться сейчас

Ваше имя*

Ваш E-Mail или телефон для связи*

Выберете тип консультации:

Какое время и дата Вам удобны?

Вы можете коротко описать Вашу ситуацию или тему консультации:

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

(Обращаем ваше внимание, что заявка считается принятой после того, как с вами свяжется администратор. Оставайтесь, пожалуйста, на связи по указанному вами телефону или e-mail.)

Задать вопрос

Ваше имя*

Ваш E-Mail (Укажите, если хотите получить ответ на почту)

Вопрос*

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

Запишитесь на курс
чтобы забронировать место в группе

Имя *

Фамилия *

Контактный телефон *

Контактный E-Mail *

 Я согласен с обработкой и хранением указанных здесь персональных данных