Главная » Без рубрики » Рассуждения о неспособности к воображению. А.Плаут, Лондон (Reflections about not being able to imagine. A. Plaut, London)

Рассуждения о неспособности к воображению. А.Плаут, Лондон (Reflections about not being able to imagine. A. Plaut, London)

ВВЕДЕНИЕ.

В этой статье я собираюсь обсуждать случаи явной неспособности пациентов проявлять воображение. Я думаю, что эта тема интересна по ряду причин, которые будут более четко обозначены ниже, но сначала я предпочел бы сформулировать свою гипотезу: способность к конструктивному воображению тесно связана со способностью доверять, если не идентична ей. Часть 1 является преимущественно клинической и описательной; в ней я покажу, как доверие и способность к конструктивному воображению могут быть серьезно нарушены вследствие дефектов ранних отношений. Я покажу, что достаточно хорошие отношения родитель-ребенок являются основным ингредиентом, если не реальной причиной, развития обеих способностей. В Части 2 я буду обсуждать все более явное сходство между идеями психоаналитиков и некоторых аналитических психологов.

ЧАСТЬ 1.
Юнг (1916) утверждал, что мысль, аффект, эстетическая и моральная оценка и т.д. являются средствами, при помощи которых мы можем понимать образы. Он также писал, что образы без вербального выражения могут быть весьма эффективными. Преждевременная защитная интеллектуальная формулировка действительно может нейтрализовать их влияние; однако, стремление полагаться на одни только образы, без связи с анализом личных отношений, тоже никуда нас не приведет. Анализ требует применения слов, которые в перспективе способствуют терапевтическому процессу. Дополнительное преимущество выражения образов словами заключается в том, что это помогает установить коммуникацию с сопутствующими областями знания.
Мы можем добавить к моему основному тезису другой: видимое отсутствие воображения может привести к ошибочному заключению, что пациент не поддается анализу; некоторые аналитические психологи думают, что способность пациента использовать сновидения и\или активное воображение – это sine-qua-non анализа. Я покажу на ряде примеров, что такое представление ошибочно.
Возможно, здесь было бы уместно остановиться на том, как я использую термины «фантазия» и «воображение». Это весьма обширная тема для обсуждения, например, в экспериментальной психологии и в нейрофизиологии. Более общий контекст дается в статье Дэвида Берса «Восприятие, воображение и реальность» (1960); ниже я еще буду ссылаться на нее. В настоящий момент достаточно будет различать термины «фантазия» и «воображение». Фантазия будет обозначать образы, которые не могут быть символами и не используются в качестве таковых, поскольку относятся к исполнению фрустрированных желаний. Воображение относится к образам, которые при последующей интеграции в эго могут стать символическими или полезными каким-то иным способом и найти свое место во внутренней жизни индивида.
НЕСПОСОБНОСТЬ ИСПОЛЬЗОВАТЬ ФАНТАЗИЮ.
Случай 1.
Замужняя женщина средних лет, единственный ребенок своих родителей, несчастный брак которых держался только за счет ее существования, жаловалась на то, что ощущает пустоту и отсутствие собственной идентичности. Она имела представление о том, что такое анализ, по опыту предыдущего анализа, который она бросила через три месяца после начала, отчасти вследствие внешних обстоятельств. Когда через много лет она предприняла вторую попытку, она пришла на анализ уже с записями своих сновидений. Манера, в которой она их мне дала – без каких бы то ни было ассоциаций – свидетельствовала о том, что она принесла их только ради меня; она не хотела более иметь со своими сновидениями ничего общего: как только они рассказаны, они уже ей не принадлежат.
Я помню, что Юнг однажды занял позицию «Чей это сон, мой или Ваш?»; я задал ей этот вопрос, но не получил никакой реакции. В то же время я отметил, как важно для нее было то, чтобы я ценил ее сновидения, а также ее интеллект и внешность. Я смог проанализировать эту попытку установить отношения, показав ей, что всю свою жизнь, сколько она себя помнит, она зависела от желания произвести хорошее впечатление и вела себя так, как – по ее мнению — от нее ожидали. Так она достигла определенного социального успеха в жизни – впрочем, и он, как она чувствовала, тоже ей не принадлежал.
Было ясно, что образы сновидения не принадлежат ей, как и ее тело, о котором она говорила, что это просто голова с болтающимися ручками и ножками. Когда она была в депрессивном состоянии, она полностью зависела от благоприятного отражения в глазах другого человека. Когда ей казалось, что такого отражения нет, она впадала в отчаяние и предавалась самообвинениям.
В статье «О внутренней пустоте» Балинт (1963) описывает потребность таких пациентов ориентироваться на реакцию аналитика как на эхо или обратную связь. Анализ трансфера моей пациентки показал, что у нее не сформировалось ощущение своей самости в отношениях с матерью, которая была слишком занята собой (в том числе и своим телом), хотя и тревожилась о здоровье и социальных успехах дочери. В результате пациентка вытеснила свои враждебные чувства к матери и давала все, чего от нее ожидали; но у нее так и не сложилось чувства, что сама она при этом реальна.
Этот дефект отношений мать-дочь позже повторился в отношениях пациентки с мужем и предопределил трансферные проекции на меня в начале анализа. Была только одна ситуация, в которой она чувствовала себя свободной и реальной – когда она проводила отпуск на природе. Как мать пациентки была другим человеком, когда уезжала из дома, вдали от цивилизации и от мужа, так и сама пациентка в таких обстоятельствах могла ощущать, что у нее есть тело. В результате у нее развилось своего рода поклонение природе, которое заменяло идеализированные отношения с матерью, понимающей ее потребности и ничего не требующей. Агрессивные импульсы должны были подавляться и выражались косвенным образом через фантазии и представления о «природе», например, о безжалостности животной жизни или о космических событиях, никак прямо или эмоционально не связанных с личными отношениями в настоящем и в прошлом.
В этом примере сознательное воображение не отсутствовало, и присутствовал также пересказ образов сновидений. Ее чувство пустоты, частичной нереальности и деперсонализации показывало, что без ощущения наличия собственного тела и ощущения собственной реальности пациентка не может использовать воображение: у него нет основы, оно кажется абсолютно чуждым для нее. Я могу предположить, что если бы я проявлял энтузиазм в отношении тех сновидений, что она приносила, то между нами бы установилась своего рода «связь», но это было бы всего лишь повторением ее старого паттерна при отсутствии непосредственной связи между прошлым и настоящим, которую дает анализ трансфера. Кроме того, ее сновидения были в основном пугающими, что указывало на степень вытесненной агрессии, которой необходимо было найти прямое выражение в трансфере.
Комментарий: бывают противоположные случаи, когда пациент «переполнен собой», хотя ему в равной степени недостает настоящего себя (эго) — эго подверглось инфляции со стороны бессознательных образов, которые принимают форму мечты или фантазии, и «целостного тела» у пациента нет. Пока длится это состояние инфляции, ничего нельзя изменить. Такие случаи хорошо известны каждому аналитику, и мне нет нужды углубляться в детали. К моей теме непосредственно относится лишь тот факт, что невозможно достичь глубочайших уровней психики и связать их с эго при помощи воображения, если оно диссоциировано от инфантильного опыта.
Я говорю о таких состояниях, когда вследствие некоторых дефектов в материнской заботе при возбуждении телесных ощущений, особенно в эрогенных зонах, не устанавливалось связи между этим возбуждением и ощущением себя индивидом. Лишь такая мать, которая эффективно «удерживает» младенца (Винникотт, 1958) во время кризисов возбуждения, может закрепить эту связь между возбуждением и самим индивидом. В другой статье (1959) я говорил о таких переживаниях как о «нуклеарных», не связанных с «центральным эго». Возбуждение должно быть связано с центральным эго, прежде чем появится ощущение себя как единого непрерывно существующего целого, способного контролировать возбуждение, которое иначе остается слишком сильным и неуправляемым. При хорошей материнской заботе возбуждающие события связаны с развитием «центральной части» эго и могут выражаться в воображении, например, в игровой активности, вместо того, чтобы вытесняться как бессознательные фантазии.
Становится ли такое вытеснение патологическим, зависит от ряда факторов. Основной момент здесь в том, что пока возбуждение зон не будет — по крайней мере, в некоторой степени — связано с фантазиями, которые можно разрабатывать в воображении, это возбуждение может находить выражение только в лишенной образов тревожности или в психосоматических симптомах: «язык органов» восполняет недостаток воображения.
При любом методе или технике в таких случаях аналитик должен исполнять две функции: одна состоит в том, чтобы создавать сеттинг, подходящий для возбуждающих переживаний, которые будут ощущаться и разделяться при помощи «удерживания» в трансфере; вторая — в том, чтобы помочь найти подходящие образы, которые постепенно – не всегда сразу – станут выражаться словами и связываться с сознательной частью эго. Переживание прошлого в настоящем поддерживает в нас ощущение собственной реальности, которое Федерн называет эго-чувством и которое столь необходимо для способности к конструктивному воображению и для предположений о будущем.
Эти моменты вполне совместимы с формулировками Юнга в его статье «Трансцендентная функция» (1960, написана в 1916). Он показывает, как сознательные и бессознательные содержания могут при помощи специальных техник сводиться вместе; с тех пор психоаналитики добавили еще много различных деталей, относящихся к развитию. В переводе А.Р.Поупа (Юнг, 1916) это предложение звучит так (стр.215): «Эго, в результате его отождествления с телом индивида, обладает уникальной специфической комбинацией качеств; по сути, оно и есть сама уникальность этой комбинации, в то время как составляющие эту комбинацию элементы являются качествами коллективного характера».
В статье «Психика и ее отношение к психосоматике» Винникотт выражает то, что я пытаюсь описать здесь. Он говорит (стр.244) о «воображаемом развитии соматических частей, чувств и функций, то есть, физической жизненности».
Будет ли правильным рассматривать переживания, связанные с зонами, как явление коллективное, и считать уникальность качеств результатом разных способов сочетания этих отдельных переживаний или их соединения с центральным эго? Если так, отсюда следует, что до формирования достаточно связного эго фантазию нельзя использовать как воображение. Все сознательные содержания, как их рассматривает Юнг (CW 8, стр.322), состоят из образов (ментальных представлений), но это не означает наличия функционирующего воображения, то есть, способности формировать образы и сочетать их в новые паттерны. Хотя образы пассивного вида (сновидения или фантазии) могут быть представлены в изобилии, они часто, казалось бы, никому не принадлежат. Человек на такой стадии развития эго может лишь делегировать свое право собственности и ответственность. Если причина такого состояния не найдена, анализ, как я его понимаю, заходит в тупик. Как указывают Айзекс, Александер и Хаггард (1963), пациент неспособен доверять, поскольку он воспринимает другого точно так же, как себя самого, то есть, разрозненными фрагментами, а это было бы противоречием – говорить о доверяющих частях личности, если она не существует как целое. В таких случаях, как вышеописанный, невыполнимое желание пациента заключается в том, чтобы достигнуть единства или слияния с аналитиком, чтобы получить мать, «предоставляющую свое эго в распоряжение ребенка для интеграции и отражения его коммуникаций» (Балинт, там же, стр.479).
НЕСПОСОБНОСТЬ ДОВЕРЯТЬ ВООБРАЖЕНИЮ.
Пациентка, которую я буду описывать далее, представляет собой совсем другой случай. У нее хорошо развита способность формировать ментальные образы и чувствовать с ними тесную связь, но не хватает способности доверять воображению.
Случай 2.
Пациентка – одинокая женщина средних лет, умная, профессиональная, старшая из четырех детей в семье. Три сиблинга уже имеют свои семьи. Она была очень близка со своей матерью и бабушкой, они доверяли ей свои тайны (что было особенно важно, учитывая, что у них в шкафу были свои скелеты). Она вытеснила свою сиблинговую ревность посредством этой идентификации, которая привела к тому, что ей с ранних лет пришлось брать на себя ответственность и авторитет. Когда ее братья и сестры радостно играли, пациентка не могла к ним присоединиться, она вела себя как взрослая.
Вскоре после начала анализа появилась возможность выявить эдипальные фантазии первичной сцены, которыми она была очень озабочена и которые отражались в компульсивной мастурбации. У нее не было опыта половой жизни, но с самого начала анализа было ясно, что она готова к сильному эдипальному трансферу. Ее воображаемое убийство соперников, моей жены и семьи, а также других пациентов было настолько пугающим, что она взяла перерыв, а позже вернулась в анализ. Она боялась, что ее будут высмеивать друзья, если узнают, что она влюбилась в меня: обесценивание собственных фантазий было для нее способом защиты от их бредовой силы. В чем польза этих фантазий? – спрашивала она. В конце концов, они ведь ни к чему не ведут.
Она сравнивала анализ с долгим отпуском в далеких странах. Когда вы возвращаетесь, надо как-то отчитаться, как вы провели это время и как потратили деньги – и хорошо, если вы сумеете написать об этом книгу, а если нет? В общем, ее отношение к собственному воображению было таким: либо оно правдиво, либо бесполезно и даже хуже того, поскольку оно заводит не туда и приносит одни несчастья. Эта защита от детской тревожности не помогла ей справиться с фантазиями, она злилась на себя за глупость и на меня за то, что я ко всему этому серьезно отношусь и ее поощряю относиться так же. Так она интерпретировала мои попытки связать ее чувства ко мне, моей жене, семье и т.д. с вытесненными желаниями ее раннего детства. Ее искаженные конструкции представляли собой особую форму сопротивления: не позволяя фантазии становиться воображением (при помощи связи с сознательной частью эго) она оставалась в собственном мире исполнения желаний и платила за это цену социальной изоляцией.
В этом проявлялись ее сложности с конструктивным использованием образов и фантазий, когда образ приобретает символическую значимость как лучшая доступная репрезентация фактов ее внутренней жизни.
У пациентки также слишком рано возник акцент на ответственности, произошло преждевременное взросление, что обеспечило ей особое место в семейной группе. Ее психическая жизнь разделилась на интеллектуальную и фантазийную, содержащую вытесненные инфантильные сексуальные и деструктивные желания, находившие выражение в ее симптоме и приводившие к презрению к себе и депрессии.
Остатки ее инфантильного всемогущества поддерживались отношениями с родителями, которые давали ей ощущение, что она исключительная. В результате не было сформировано надежной и гибкой границы между ее внутренним и внешним миром. Пациентке приходилось компенсировать ее отсутствие жестким разграничением возможного и невозможного в рамках социальной конвенции. В отличие от других детей, она не научилась играть, она только стала умной. Ее ценили за это, а также за ее ответственность и надежность. Как она могла отказаться от своей ложной самооценки в пользу того, что ей казалось лишь пустой, не имеющей будущего иллюзией? Она очень боялась стать обыкновенной, поскольку это означало утрату контроля и унижение; этот страх ассоциировался у нее с ранними приступами гнева и анальной стадией ее развития.

РАЗВИТИЕ ВООБРАЖЕНИЯ, ВЕДУЩЕГО К ИНСАЙТАМ.
Случай 3.
Другой пациент, который вспоминается мне в этой связи, был профессионалом чуть старше сорока лет, женат, с детьми, и он страдал от серьезной тревожности, связанной с ипохондрическими симптомами. Он был чрезмерно привязан к матери в детстве, и эта связь сохранилась до настоящего момента. Многие из его симптомов были обусловлены сепарационной тревожностью. На ранних стадиях анализа стало ясно, что он женился на женщине, похожей на его мать, но при этом чувствовал постоянное влечение к таким девушкам, которых он называл «нимфоманками»; его сексуальные фантазии о них были более удовлетворительными, чем половой акт с женой. Этот случай был необычен только тем, насколько быстро пациент получил инсайт в инцестуозную природу своего конфликта.
Он был из бедной семьи и сам пробивался в жизни; социальные конвенции были для него очень важны. Он боялся, что его увидят выходящим из моей консультационной комнаты, поскольку боялся того, что подумают о нем коллеги. Разумеется, мать тоже не должна была знать, что ее дорогой сыночек ходит к аналитику. Он успешно заменял ей отца в детстве и был для нее очень важен, и я вообще сомневаюсь, что он смог бы жениться, если бы не длительная зарубежная поездка.
Как только инцестуозная природа его фантазий и сновидений стала для него ясна, он стал подозревать, что я стою на стороне его потенциальных соблазнительниц, то есть, что я подталкиваю его к внебрачным связям. Инсайт его воображения был для него явным шоком, который он не мог выдержать без того, чтобы отрицать – сначала любой ценой – свою за него ответственность. Я был рад, когда после фазы подозрений доверие снова вернулось, и вместо идентификации меня с воображаемыми соблазнительницами он смог увидеть во мне отцовскую фигуру, отклоняющую его инцестуозные желания от их изначального объекта.
ОБЩИЕ КОММЕНТАРИИ.
Все три случая показывают, насколько важно для аналитика помнить об отношениях между развитием эго и воображением. Воображение в первом случае серьезно тормозилось потребностью пациентки установить собственную идентичность, поскольку, когда она пришла на анализ, она чувствовала себя пустой. Потребность быть особенной, на которой выстраивалась вся жизнь второй пациентки, восставала против такого обыденного жизненного события, как влюбленность. Слишком много ответственности в слишком ранние годы привело к тому, что она не доверяла своей способности к воображению. В случае третьего пациента инсайт воображения прорвался из его бессознательного и превзошел пределы того, что могла принять его совесть. Это почти привело его к прерыванию анализа, поскольку он стал подозрителен и боязлив в отношении того, что он мог вообразить.
ДАЛЬНЕЙШЕЕ РАЗВИТИЕ И ЕГО ОСОБЕННОСТИ.
После надежного формирования эго наступает все большее осознание того, что находится в пределах реализации эго, а что – за пределами способности эго с этим справиться. Форма, которую принимают эти переживания, зависит от многих факторов, в том числе и от возраста. В статье «Психотерапевты для прихожан» Юнг называет любовь, веру, надежду и понимание четырьмя высочайшими человеческими достижениями, благодатью, которая приходит с опытом (CW II, стр. 331). Далее он говорит, что опыт – вещь иррациональная, что его нельзя сделать, он просто приходит. «Но к счастью, его независимость от деятельности человека не абсолютная, а относительная» (там же, стр.331). Мы можем подойти к нему ближе, есть пути, которые нас к нему приближают, но мы должны остерегаться называть эти пути «методами». Само это слово, как говорил Юнг, омертвляет.
Этот несколько неясный отрывок отражает нежелание Юнга создавать закрытую систему или некую схему психики – которую он, тем не менее, начал конструировать. Всегда необходимо оставить дверь открытой для развития и для некоторых способов – я осмелюсь даже сказать, методов и техник – которые бы ему способствовали. Несомненно, аналитик должен стремиться понять, как помочь пациенту осознать свои потенциалы, и это будет зависеть от отношения между воображением и интеллектом пациента и силой его эго. Аналитик должен уметь использовать для этой цели собственное воображение, а также свои знания, методы и техники. С этим, я думаю, согласятся все.
Мне интересно было бы понять, какой вклад сознательное понимание вносит в обозначенную мной разницу между фантазией и воображением. В процессе анализа отклик аналитика на представляемые пациентом образы имеет несомненное влияние на ход событий (см. мою реплику об энтузиазме в связи с первым случаем). Но если доверие к воображению и его трансформирующему влиянию можно таким образом поощрять, то при этом не будут анализироваться те препятствия, которые мешали развитию пациента. Поскольку меня интересует синтез телесных переживаний возбуждения и фантазии и то, как это может привести к творческому воображению, я должен по мере возможности понять, что было не так в развитии пациента. Без этого исследования, которое с неизбежностью приводит обратно к младенчеству и детству, можно построить лишь сверхструктуру без твердого основания — результат совместного энтузиазма по поводу интересных образов (фантазии), которые не могут быть твердо связаны с центральным эго. Единственный надежный путь исследования состоит в том, чтобы сочетать все имеющиеся данные в анализе или в трансфере. Я приведу следующий пример для иллюстрации вредоносного влияния на пациента свободного потока образов, несмотря на быстрый — но иллюзорный — расцвет его личности.
ВЛИЯНИЕ ТЕРАПИИ ОБРАЗОВ.
Случай 4.
Этот пациент, мужчина тридцати с лишним лет, пришел ко мне много лет назад, когда я практиковал то, что сейчас назвал бы психотерапия влиянием образов. Под этим я подразумеваю, что терапевт полагается на образы из разных источников (например, мифологии и религии), которые кажутся подходящими к проблеме пациента. Они могут произвести определенное впечатление на пациента и тем убедить аналитика, что он на верном пути. Но эффект часто бывает недолгим; вот и этот пациент, который прежде находился под доминирующим влиянием своего отца, пережил брак, рождение ребенка, развод в предоставленных – преимущественно мной — образах; это было похоже на магию. При этом интеграции как таковой не было.
Я стимулировал его воображение, и негативный трансфер, казалось, отсутствовал. Все, что я говорил, с готовностью поглощалось. После его ухода я получил от него полное энтузиазма письмо. Лишь позже я узнал, что его жизнь представляла собой чудовищный беспорядок, а он слепо верил, что все это неизбежно и к лучшему, то есть, служит развитию его личности. Я пересмотрел свою практику и стал анализировать препятствия на пути развития эго.
Следует признать, что воображение аналитика иногда действительно создает образы для пациента. Когда это происходит со мной, я чувствую себя в нелегкой ситуации, пока не обнаруживаю, что мои образы совпадают с тем, что уже было в психике пациента, но не было рассказано мне, и тогда я рассматриваю это событие как признак «синтонного контртрансфера» (см.Фордам, 1957). Бывает, хотя и реже, что пациент говорит именно то, что и мне пришло в голову. Логически рассуждая, мы можем назвать это синтонным трансфером.
Я бы добавил, что по мере созревания эго можно использовать юмор без клоунады (маниакальная защита) или отречения (шизоидный уход); с помощью юмора – при наличии времени на размышление — можно встречаться даже с самыми мрачными или захватывающими архетипическими образами и переживаниями. Как показывает мой опыт, юмор помогает воображению и неотделим от способности доверять хорошему внутреннему объекту, установившемуся в результате отношений с достаточно хорошим родителем.
СОПУТСТВУЮЩИЕ СОСТОЯНИЯ И ФЕНОМЕНЫ.
(а) Психиатрические расстройства. Три пациента с психиатрическими синдромами, о которых я говорил выше, не исчерпывают списка состояний, при которых фантазия не становится творческим воображением. Я могу упомянуть психотических или пограничных пациентов, контакт с реальностью у которых столь ограничен, что они плохо различают внутреннее и внешнее. Воображение в том смысле, как я использую этот термин, едва ли существует для этих пациентов.
И первая, и вторая мои пациентки в совершенно одинаковых терминах озвучивали свой протест против возможности быть втянутой в чужое воображение. Они говорили, что любят книги, уводящие их «в другую реальность», но обе признавались, что настолько боятся возвращаться обратно, что предпочитают избегать этих романов и оставаться со своими надоевшими обыденными делами.
Это один вид препятствий анализу; другой обычно не выражается так явно. Я говорю о тех пациентах, которые настолько озабочены другим человеком, настолько погружены в свою любовь или ненависть, что воображение и реальность для них едва ли дифференцируются. Как внимание водителя на прямой монотонной дороге сосредоточено только на конечной цели, так и поток либидо у таких пациентов ограничен или направлен по узкому каналу (интенсивно катексируется). У таких пациентов «одноколейная» психика. Другой пример такого состояния – обсессивные симптомы.
Противоположное состояние – когда пациент замечает, что его воображение начинает двигаться в непредсказуемом направлении, будь то в форме ассоциаций, ярких сновидений или такой деятельности, как рисование. Либо же могут присутствовать неожиданные переживания, о которых пациент говорит: «Я и не знал, что во мне такое есть», и это свидетельствует о прорыве за обычные границы.
(б) «Телесные воспоминания», «отреагирование», «психосоматические синдромы» и «отыгрывание». Комментируя случай 1, я указал на то, что самая ранняя причина недостатка воображения может определяться отсутствием связи между зональным возбуждением и центральным эго. В статье «О базисном единстве» Маргарет Литтл (1960) использует термин «телесные воспоминания». Она говорит о пациентах, у которых в воспоминаниях кроется имевшая место в их младенчестве реальная угроза выживанию, и они пытаются это исправить путем установления тотального недифференцированного единства с аналитиком. Здесь речь идет не о вытеснении, а о телесных переживаниях, которые не связаны с ментальными репрезентациями и с центральным эго. Такие переживания могут сохраняться в качестве «телесных воспоминаний». В этих обстоятельствах фантазия, не говоря уж о воображении, не существует, и поведение пациента при наличии благоприятных для исправления прошлого обстоятельствах (например, в трансфере) следует называть «отреагированием» первичного воспоминания в отличие от «отыгрывания» (см. ниже) фантазии. Последнее указывает на то, что события и их ментальные репрезентации достаточно связаны с центральным ядром, чтобы эго признало угрожающую с их стороны опасность и стало для защиты применять функцию вытеснения. Отреагирование же можно рассматривать как необходимое состояние, прежде чем телесное воспоминание будет впервые связано с центральным эго.
Мы можем также согласиться с Берес (там же), который в вышеупомянутой статье говорит о фазе пре-перцепции. На этой фазе ощущения существуют, разумеется, как нейрофизиологические феномены; произошла организация в перцепты (апперцепция), но еще не сформировались ментальные репрезентации, то есть, представления о том, что не существует в органах чувств в данный момент. Лишь после появления ментальных репрезентаций может происходить вытеснение и формирование симптома в хорошо известных формах, например, в форме психогенных («психосоматических») телесных расстройств или поведения, известного как «отыгрывание», которое может происходить в комплексных и высокоорганизованных паттернах. Это состояние может указывать на то, что пропасть между внутренней и внешней реальностью еще не преодолена. Согласно моим представлениям и формулировке Берес, отсутствует разделяемое двумя или более людьми осознание внешней реальности (см. также мои комментарии по объектным отношениям в конце части II).

ЧАСТЬ II. Сравнение статуса и функции воображения в аналитической психологии и психоанализе.
Образы, отражающие внутренний мир человека, играют такую важную роль в работах Юнга, что было бы полезно привлечь внимание к некоторым теоретическим построениям, определяющим статус воображения в школах динамической психологии, а также сравнить использование определенных терминов. Очевидно, все это должно иметь отношение к аналитическим методам и техникам. Так было в случае Юнга, который разработал концепцию трансцендентной функции (связывающей сознательные и бессознательные содержания психики) в результате открытия «активного воображения».
В английской психоаналитической литературе бессознательные фантазии пишутся через ph. Они связаны с концепцией «первичного» (в отличие от «вторичного») процесса, а также с теорией лидибо, развитием эго, эго-защитами и т.д. Для Юнга же фантазии (пишутся через f в CW) являются духовными или творческими выражениями архетипов, инстинктивный аспект которых рассматривается как их полярная противоположность. Поскольку многие идеи разрабатывались в разных «системах координат», будет сложно — если не невозможно — установить точное соотношение между этими двумя подходами.
Тем не менее, я считаю, что статус фантазий в обеих школах сейчас примерно одинаковый, и это дает возможность проводить определенные сравнения в теории и практике. Более того, можно показать, что более ранние представления в среде аналитических психологов о статусе фантазий и внутреннем мире человека несколько устарели, и ряд сравнений может привести к прояснению вопроса и к созданию лучших техник в области аналитической психологии. Общие предпосылки, обосновывающие действенность такого рода сравнений ценности или статуса фантазий, заключаются в том, что у обеих школ есть нечто общее: во-первых, они пытаются понять симптомы на основе психического конфликта. Во-вторых, обе школы полагают, что количество психической энергии может трансформироваться или перераспределяться в процессе анализа. Здесь решающую роль играют фантазии.
В «Структуре бессознательного» Юнг под заголовком «Фундаментальные принципы лечения» пишет: (1916а, CW 7, стр.286): «Именно в создании фантазий мы находим эту объединяющую функцию. Все элементы, задействованные активными тенденциями, переходят в воображение. У воображения – что верно, то верно – плохая репутация среди психологов, и до настоящего момента психоаналитические теории относились к нему соответственно». И далее в том же абзаце: «Воображение, тем не менее, является творческим источником любого прогресса в жизни человека. Воображение само по себе обладает ценностью, поскольку это психическая функция, корни которой находятся одновременно в сознательной и бессознательной психике, в коллективной и индивидуальной».
Интересно сравнить эту цитату с более поздним психологическим источником, Гюнтрип (1961). Он говорит о сновидениях и детской игре (стр. 222 и далее): «С ними следует связывать… мифы и легенды… фольклор и образы литературы и искусства… Прозаический разум отметает все это как «просто воображение» или «фантазию» или даже «фантастическую чушь»».
Далее он цитирует Сюзен Айзекс в связи с психоаналитической концепцией бессознательной фантазии и ее особой важностью в работах Мелани Кляйн: «Но может ли фантазия быть бессознательной? …По-видимому, фантазия – это форма, в которой мы выражаем бессознательную эмоцию, когда она становится сознательной…Речь всегда идет о форме отношений эго-объект, в которых «объект» воображается и является, по сути, «внутренним объектом»…Тогда предпочтительнее будет сказать, что первичное содержание бессознательного психического процесса – это эмоционально активная психическая структура, и что фантазия является ее проявлением в сознании» (стр. 224).
Отметим, насколько близка такая оценка фантазии к ранним формулировкам Юнга и что «эмоционально активная психическая структура» по своим функциям напоминает архетип, но с акцентом в первую очередь на эмоциях и потому, надо добавить, связанная с вытеснением, с развитием эго и эго-защитами.
Сравнение этих цитат поможет показать, насколько близко некоторые современные психоаналитические представления о фантазии подошли к представлениям Юнга. Высказывание Юнга также иллюстрирует тот факт, что фантазия и воображение используются иногда как синонимы. Однако, с введением термина «активное воображение» воображение стало термином, указывающим на более тесную связь с сознанием, чем (спонтанная) фантазия. Фордам (1958) в главе «Проблемы активного воображения» разъясняет эти моменты и проводит разграничение между различными фантазиями, воображением детей и активным воображением. Он различает состояния воображения в соответствии с развитием и формированием эго – этот момент важен и для моих построений, и к нему я еще вернусь.
Чтобы понять, произошли ли изменения во взглядах Юнга, интересно сравнить его высказывания об активном воображении в «Трансцендентной функции» (1916) и позже, спустя почти сорок лет, в «Mysterium coniunctionis» (впервые опубликовано в 1955 и 1956). Техники, при помощи которых воображение может применяться в терапии, поразительно похожи. Но когда Юнг рассуждает о том, что делать с материалом, полученным путем активного воображения, мы находим различия – с моей точки зрения, существенные.
В более ранней работе он различает два класса пациентов: те, что работают с материалом при помощи креативных формулировок (либидо течет в направлении художественного выражения) и те, у кого преобладает принцип понимания (материал абстрагируется в идеи). Более того, Юнг говорит о том, что одна из этих тенденций является регулирующим принципом для другой, они находятся в отношениях компенсации и обе должны поддерживать друг друга для формирования трансцендентной функции. Однако, в «Mysterium coniunctionis» прилагательные меняются, уже не говорится о компенсирующем отношении, хотя более ранние высказывания и не опровергаются.
Здесь Юнг (стр.530) говорит о сложностях перехода от «просто воспринимающей, то есть эстетической установки, к установке суждения». Он указывает на две причины таких сложностей: во-первых, благодаря полученному знанию и инсайту пациент может стать независимым от аналитика – а ему этого не хочется – и тогда он останавливается на простом наблюдении образов и заходит в тупик. Вторая причина – страх психоза, «поскольку добровольное участие в фантазии («Если наблюдатель понимает, что на этой внутренней сцене разыгрывается его внутренняя драма, он не сможет остаться безучастным…» (стр.496) тревожит наивное мышление» (стр.531). Об установке суждения Юнг говорит (там же), что оно непременно должно быть моральным и интеллектуальным.
Можно заметить, что в ранней работе подчеркивается проблема отношений эго с бессознательным, а в более поздней – ноша, которую должно взвалить на себя эго, становится еще больше. Описанная установка суждения должна рассматриваться как функция эго и способность обойтись без помощи аналитика. Это приводит к требованию самоанализа, что демонстрирует аналогия с Мастером и учеником алхимика, который рано или поздно должен начать действовать сам («Mysterium coniunctionis», стр.528). Нужно еще кое-что сказать об этой эго-функции: чтобы приступить к активному воображению, суждение сначала следует отстранить, а затем в полной мере вернуть для разбора полученного материала. Откуда эго возьмет на это силы – или, я бы сказал, доверие?
Прежде чем пытаться ответить на этот вопрос, от которого в значительной степени зависит техника (в частности, в терминах анализа трансфера), я хотел бы сравнить отношение к воображению в юнгианстве и в психоаналитической теории.
Читая книгу Арлоу и Бреннера «Психоаналитические концепции и структурная теория» (1964) я обнаружил подтверждение моим предположениям, что расстояние между психоанализом и аналитической психологией – в том, что касается представлений об основных психических функциях, таких как фантазия и воображение – становится значительно меньше, чем во времена разрыва Фрейда и Юнга. Далее я обнаружил, что введение структурной теории Фрейда (с 1923 года и далее), отход на второй план его более ранней топографической теории, дает возможность для rapprochement между этими двумя школами, если ограничиться только функциональными аспектами.
Сначала несколько слов о двух психоаналитических теориях. Согласно более ранней топографической теории, психика подразделяется на системы бессознательного (бсз), предсознательного (псз) и сознания (сз). Согласно второй, структурной, теории, психика подразделяется на ид, эго и суперэго. Аналитические психологи не всегда понимают, что и эго, и суперэго являются по большей части бессознательными. Эти описательные категории не передают всю сложность психики, а также тот важный факт, что вторая теория оказалась необходимой, поскольку первая не предлагала адекватного объяснения ментального конфликта. Конфликт был ключевым понятием как для Фрейда, так и для Юнга, который писал, например, что «психика сама по себе есть конфликт между слепым инстинктом и свободой воли» (1954, CW8, стр.183). Какими бы разными ни были наши теории, касающиеся психической энергии и функций, мы видим, что оба отца-основателя интересовались одним и тем же основным феноменом, то есть, психическим конфликтом, для формулировки своих различных теоретических концепций.
Согласно первоначальной («топографической») теории Фрейда, система бсз (бессознательного), которая представлена с младенчества, характеризуется определенным способом функционирования, известным как «первичный процесс». Основной чертой этой самой ранней психической деятельности является тенденция инстинктивного катексиса стремиться к полной и быстрой разрядке, что и вызывает удовольствие, а все другие соображения (моральные, причинные, логические и особенно соображения внешней реальности) отбрасываются. Эти катексисы легко смещаются (мобильны) и могут также сгущаться.
Несмотря на развитие других видов психической деятельности (вторичный процесс, который принимает во внимание принцип реальности), определенная активность первичного процесса сохраняется на протяжении всей жизни, но она считается инфантильной, как, впрочем, и вся система бсз. Слова и объекты приобретают фиксированный смысл и соотносятся друг с другом при помощи вторичного процесса, то есть «все» перестает обозначаться «как угодно», и часть уже не может заменять собой целое.
Хотя вторичный процесс является предусловием рациональной мысли, он не в большей степени может быть синонимом рациональности, чем первичный процесс – нереалистичной мысли и фантазии. Более того, по причинам, в которые я здесь не буду углубляться, простая дихотомия бсз=первичный процесс, псз=вторичный процесс уже не считается верной, и сознание может быть лишь относительным или вторичным критерием для определения, к какой системе тот или иной процесс принадлежит. Кстати, мы отмечали, что в поздних работах Юнга положение сознания относительно бессознательного — и эго относительно самости — становится более сложным и неоднозначным, чем в ранних его работах.
В рамках данной статьи самые важные следствия изменения позиции психоанализа, начавшиеся с введением структурной теории, можно обобщить следующим образом (на основе Арлоу и Бреннер, см. выше):
1) тенденции первичного процесса остаются активными на протяжении жизни, они не обязательно будут патологическими или дезадаптивными.
2) невозможно провести четкое разграничение между первичным и вторичным процессами: есть некий континуум, то есть, эта разница количественная и зависит от мобильности катексиса. Эта количественная разница указывает на способность эго регулировать катексическую разрядку.
Другие наблюдения даже с большей уверенностью говорят о важности психической деятельности первичного процесса, которую характеризует высокая степень мобильности катексического инвестирования ментальных репрезентаций. Крис (1952) писавший об искусстве с психоаналитической точки зрения, утверждает, что художник выражает творческое стремление в позитивной манере, переполненный впечатлениями, мыслями и образами. Именно он ввел в обращение фразу «регрессия эго на службе эго»; другие психоаналитики тоже подчеркивали позитивную роль инфантильных способов психической деятельности в искусстве и научном творчестве.
Так, Винникотт в статье о «Переходных объектах» подчеркивает важность периода иллюзий в развитии младенца и упоминает необходимость «анализа различных видов деятельности каждодневной жизни…для понимания незыблемой ценности иллюзии» (стр.237). Он говорит о том, что области искусства и религии являются промежуточными, тесно связанными с областью игры маленького ребенка. Марион Милнер в статье «Роль иллюзии в формировании символа» описывает случай мальчика, наделенного избытком здравого смысла, «стоящего двумя ногами на земле», и его потребность выйти за пределы этого «здравомыслящего эго» и «пережить временную утрату себя, временный отказ от проводящего различия эго». (Кстати, она единственный автор этой книги, кто упоминает Юнга, не ссылаясь на его более ранние открытия). Г.Дж.Роуз идет еще дальше. Он подчеркивает различие между творческим и регрессивным воображением и утверждает (стр.82), что «творческое воображение не приводит к периферийным отклонениям от задачи, а прямо имеет дело с задачей – с задачей связать внутреннюю и внешнюю реальность… Оно дает не только возможность потерять себя, но и возможность вновь себя найти на более глубоком уровне осознания и при более широкой и осмысленной интеграции реальности».
Важное различие между неконтролируемой регрессией и творческой активностью состоит в том, что в случае последней центральное эго, пусть даже временно или частично отстраненное от дел, остается неповрежденным. Так мы приходим к выводу, что так называемая слабость эго (недостаток доверия) может симптоматически выражаться противоположными способами.
С одной стороны, мы видим пациентов, которые тревожно контролируют более регрессивные формы своей психической деятельности, как я показал выше. С другой стороны, в таких состояниях, как шизофрения, сны наяву и фантазии становятся автономными, то есть никак не связанными с эго и реальностью, и выходят из-под контроля полностью.
Эти противоположные выражения слабости эго сравниваются в теории Юнга, описанной в «Аионе» (CW9, ii), где он говорит об отношениях эго и самости, в которых может доминировать одно или другое. Если эго ассимилируется самостью, под угрозой находится адаптация к реальности (что также происходит, «если эго в течение любого времени находится под контролем некоего бессознательного фактора» (там же, стр.24). Если самость ассимилируется эго, результатом самоконтроля и веры во всемогущество собственной воли будет своего рода гордыня. Как говорит Юнг, в обоих случаях результатом будет инфляция, хотя клинические симптомы кажутся противоположными.
Несмотря на разницу в концепциях, Юнг, несомненно, одним из первых осознал ценность регрессии, или способности эго инициировать регрессию своих функций ради своего дальнейшего роста. Он говорит, что фантазии регрессии «на предсознательную, пренатальную фазу» приводят к архетипическим образам. Он также говорит о регрессии как о «целенаправленной интроверсии» (там же, стр.335). В «Теории психоанализа» (CW 4) он подчеркивает телеологическое значение регрессии: «По самой сути своей это основное состояние акта творения» (стр.180).
Хотя Юнг периодически подчеркивал необходимость развития эго, он не углублялся в детали относительно предусловий, из которых, как мне представляется, важнейшим является способность к доверию. Во всех упомянутых психологических статьях описывается та или иная ситуация, приведшая к неспособности доверять. Я не могу объяснить, почему Юнг не рассматривал эту тему, и потому я вернусь к обозначенному выше вопросу о природе доверия; я выскажу свое предположение на этот счет.
Во-первых, обратимся к заметкам Юнга о трансфере в статье о трансцендентной функции; в его последующих работах фундаментальных изменений на этот счет не произошло. Юнг не согласен с пониманием трансфера как проекции инфантильных эротических фантазий, он скорее считает его «метафорическим выражением непонятой на сознательном уровне потребности получить помощь в ситуации кризиса» (CW8, стр.74).
Далее отметим, что в комментариях к процессу активного воображения в «Mysterium coniunctionis» Юнг говорит (стр.496): «Этот процесс нахождения общего языка с «другим» внутри себя очень ценен, поскольку так мы узнаем аспекты нашей природы, которые мы не позволим никому другому показать нам, и которые мы сами никогда не признали бы». В терминах анализа трансфера это означает, что «другой» не проецируется прямо на аналитика, но появляется в форме продуктов воображения, которые и пациент, и аналитик могут вместе рассматривать и реагировать на них.
В-третьих, аналитик, несомненно, иногда должен выполнять роль катализатора, гида или даже учителя техники активного воображения, как показано в следующей цитате из «Трансцендентной функции» (стр.78): «Другой источник – это спонтанные фантазии. У них обычно более связный характер, и их содержание часто очень значимо. Некоторые пациенты всегда способны продуцировать фантазии и позволяют им свободно всплывать, просто ослабляя критическое внимание. Такие фантазии можно использовать, хотя этот талант не особо распространен. Однако, способность продуцировать фантазии развивается с практикой. Тренировка состоит в первую очередь из систематических упражнений по устранению критического внимания, что вызывает вакуум сознания. Это поощряет появление любых фантазий, которые к этому готовы. Предусловие, конечно, заключается в том, что фантазии с высоким зарядом либидо уже ждут своего часа. Разумеется, так бывает не всегда. В тех случаях, когда этого нет, требуются специальные меры».
Этот «не слишком распространенный талант» снова упоминается в более поздней статье «Психологические факторы, определяющие человеческое поведение», в которой Юнг (CW 8, стр.14 и далее) с некоторыми оговорками упоминает «творческий инстинкт» (который имеет нечто общее со стремлением к активности и рефлексивным инстинктом). Он считает, что хотя этот «творческий инстинкт» не распространен, когда он присутствует, то оказывает самое сильное влияние на индивида.

ВЫВОДЫ
1. По приведенным выше причинам я решусь предположить, что представления Юнга об источнике доверия к воображению основаны на переживаниях тех людей, которые (подобно ему самому) обладали исключительной одаренностью в этом отношении или которые приходили к нему с трансферной готовностью воспринимать «помощь извне» и обучаться методу переживания бессознательных событий. В этом отношении его метод напоминает «терапевтические консультации» Винникотта с детьми (1965). Здесь также есть трансферная готовность, но никаких изменений в самом трансфере. Вместо этого присутствует контакт с бессознательными содержаниями; аналитик рисует каракули и просит ребенка закончить рисунок; потом изображение будет или не будет комментироваться и интерпретироваться. Эта терапевтическая консультация зависит от применения психоаналитической теории, но не является психоанализом. Несмотря на определенное сходство в методе активирования бессознательного содержания, цель Винникотта состоит в том, чтобы понимать значимые события в истории ребенка так, как они воспринимались ребенком, в то время как Юнг не слишком интересовался генетическими объяснениями.
2. Несмотря на это, можно сделать вывод, что в том случае, когда творческий талант достаточно силен, доверие к нему может в некоторой степени заменять доверие, которое не сформировалось таким образом, как я описываю в комментариях к случаю 1. Вопрос, что именно составляет эту креативность, в психологических терминах, требует более подробного исследования, и я надеюсь вскоре представить обзор литературы на эту тему. Хотя креативность может быть связана с концепцией самости по Юнгу, сравнительная редкость творческих личностей, пробуждение творческого воображения, а также его деструктивное влияние в тех случаях, когда эго недостаточно сформировано, требует клинического исследования. Однако, этому препятствует тот факт, что аналитики не спешат публиковать сведения о своих неудачах.
3. Можно заключить, что с теми пациентами, кто не обладает особой одаренностью (в вышеозначенных сферах) и чье воображение блокировано, приходится полагаться либо на трансферную готовность и обучение таким методам, как активное воображение, которое может быть психотерапевтичным, либо на анализ трансфера в том направлении, которое Юнг называл «причинно-редуктивным методом анализа». Я в своей практике считаю это необходимым для установления достаточного доверия пациентов к их собственной фантазии и воображению, недостаток которого можно проследить к факторам среды. Я говорил об одном случае без адекватного формирования эго, при котором результатом активного воображения стало иллюзорное состояние. Доверие следует сочетать с суждением, то есть, со способностью разграничивать целостную личность или ситуацию и отношения с частичным объектом.
У пациентов, потребность которых интегрировать основные аспекты архетипов равна сопротивлению, и которые предпочитают оставаться во внутреннем мире, окрашенном в черно-белые тона, анализ младенчества может привести к существенным препятствиям для развития эго. Этих пациентов часто, без достаточного анализа, считают «неанализируемыми». Трансферный анализ их раннего младенчества помогает установить доверие, требующееся для того, чтобы воображение перебросило мост через нереалистические пропасти в их отношениях.

СОДЕРЖАНИЕ.
Выдвигается гипотеза, что способность формировать образы и конструктивно их использовать путем ре-комбинации в новые паттерны зависит – в отличие от сновидений и фантазий – от способности индивида к доверию. Эта способность является основным ингредиентом в отношениях родитель-ребенок и, следовательно, в развитии эго. Недостаточность в этой области обедняет жизнь и требует тщательного трансферного анализа, открывающего для эго возможность доверять как отношениям, так и собственному воображению. Для иллюстрации приводятся три случая; обсуждаются моменты в истории пациентов, когда не было сформировано адекватного доверия. Упоминается четвертый случай, где не проводился трансферный анализ, и процесс, как впоследствии обнаружилось, был результатом иллюзорного трансфера: суперструктура интересных (и временно эффективных) образов была выстроена при помощи совместного энтузиазма пациента и аналитика, но ей не хватало твердой основы. Это показывает надежность защит первой и второй моих пациенток: обе сопротивлялись «втягиванию» в свое или чужое воображение, прежде чем их эго не сформировались в достаточной степени.
Во второй (теоретической) части автор исследует статус и функции воображения в аналитической психологии и психоанализе, неявно сравнивая эти две школы. Он проясняет различие между бессознательными фантазиями и формированием симптома с одной стороны, и использованием воображения (в особенности активного воображения) с другой. Показывается, что определенные психоаналитики так же ценят творческий аспект воображения, как и Юнг. Проводится сравнение между ранними и поздними работами Юнга, и делается вывод, что Юнг все в большей степени подчеркивал задачи эго при активном воображении. Психоаналитические авторы, с другой стороны, постепенно приходят к выводу, что регрессия (эго), как и определенная степень первичного процесса в психической деятельности, может обладать терапевтической ценностью. Далее показывается, что высказывания Юнга о необходимости таланта и суждения при использовании воображения являются эквивалентами психоаналитического требования трансферного анализа согласно причинно-редуктивному методу.
Автор предупреждает об опасности методов, стимулирующих воображение, прежде чем у пациента развились в достаточной степени эго-функции доверия и различающего суждения.

ВИДЕО О РАБОТЕ ЦЕНТРА

Уважаемые посетители нашего сайта!

Мы рады сообщить, что на нашем сайте Вы можете БЕСПЛАТНО воспользоваться услугой ОН-Лайн консультирование!

Это эффективно, быстро, выгодно и удобно!!

Он-лайн конференция – это возможность задать любой интересующий вас вопрос специалисту(ам) нашего цента. И получить ответ в режиме реального времени. Обращаем ваше внимание, что количество участников конференции не ограничено.

Если вы желаете получить индивидуальную ОН-Лайн консультацию, оставьте заявку здесь

Мероприятие*

Имя*

E-Mail*

Логин в skype

Удобное время для звонка

Короткая информация о том, что вы хотите обсудить

captcha

Записаться сейчас

Ваше имя*

Ваш E-Mail или телефон для связи*

Выберете тип консультации:

Какое время и дата Вам удобны?

Вы можете коротко описать Вашу ситуацию или тему консультации:

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

(Обращаем ваше внимание, что заявка считается принятой после того, как с вами свяжется администратор. Оставайтесь, пожалуйста, на связи по указанному вами телефону или e-mail.)

Задать вопрос

Ваше имя*

Ваш E-Mail (Укажите, если хотите получить ответ на почту)

Вопрос*

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

Запишитесь на курс
чтобы забронировать место в группе

Имя *

Фамилия *

Контактный телефон *

Контактный E-Mail *

 Я согласен с обработкой и хранением указанных здесь персональных данных