Главная » Библиотека » КОГДА СМЫСЛ ТЕРЯЕТСЯ В ТЕЛЕ: Психосоматические нарушения, как несостоятельность трансцендентной функции

КОГДА СМЫСЛ ТЕРЯЕТСЯ В ТЕЛЕ: Психосоматические нарушения, как несостоятельность трансцендентной функции

Журнал «Аналитической Психологии» ‘993,38, 175-1 90
В данной работе я бы хотела проанализировать тяжелые физические симптомы, демонстрируемые пациентами на решающих стадиях их анализа, что обычно случается, когда намечается «большое изменение» в снах или их последующей интерпретации, целью которой является дать пациенту понимание его главного психического конфликта.

Моя гипотеза заключается в том, что для некоторых пациентов, когда интерпретации удается пробиться в примитивную, глубоко бессознательную область, в то время как эго пациента пытается получить психологическое понимание, ядро личности оказывает крайнее сопротивление тому, чтобы инфантильное содержимое приобрело символическое мысленное представление.

У таких пациентов возникает серьезная соматизация. Новое понимание оказывается чрезмерным для психики пациента.
Эмоциональный всплеск достигает преддверия «зоны значимости», а затем, по- видимому, обходит ее и проявляется в теле или телесных органах. Т.о., тело являет собой последний бастион, препятствующий интеграции.

Это примитивное, бессознательное, аффективное содержимое, которое я наблюдала, относится к раннему, угрожающему жизни, опыту, защита от которого осуществлялась крайним расщеплением.

70699540_1909923000179e6c1221f1611bd4674aa860de8012

Моя гипотеза заключается в том, что примитивным эмоциям, вызванным определенными событиями в раннем детстве, матерью не был приписан психический смысл. Иными словами, мать была неспособна переработать избыточное аффективное содержимое для своего младенца, поскольку она была либо эмоционально повреждена, либо отсутствовала (эмоционально либо физически).

В процессе моей аналитической работы я заметила, что пациенты, которые реагировали соматически, дети и взрослые одинаково, как правило, являются очень одаренными людьми, которые в начале своего анализа демонстрируют сильные защиты эго. Они позволяют пациентам хорошо функционировать в определенных областях их личности, несмотря на крайне примитивное ядро, в котором доминируют архетипические аффекты, инкапсулированные в том виде, как они есть, защитами самости.

Согласно гипотезе Майкла Фордэма, защиты самости являются самыми ранними защитами, мобилизованными в первичной самости младенца. Они функционируют как целая защитная система в целях выживания, когда мать неспособна обеспечить базовую эмоциональную заботу, и младенец подвергается панике выживания и ужасу.

Это раннее, неусвоенное аффективное содержимое не изгоняется, как можно было бы ожидать, этими пациентами посредством сильных психотических эпизодов или психических регрессивных срывов, но каким-то мистическим образом, входит в соматическую сферу и теряется в закоулках тела, выдавая внезапные, сильные физические реакции, вместо того, чтобы трансформироваться в мысленные образы или фантазии, которые можно было бы затем ассимилировать.

Согласно моим наблюдениям, такие пациенты нормально продуцируют архетипические образы, но они беспристрастны (как в случае алекситимии): эти пациенты являются эмоционально отстраненными наблюдателями собственных образов. Они защищаются от переживания ужаса, паники и отчаяния, вызываемых архетипическим образом, связанным с их собственным личным опытом, и склонны расценивать их как плод воображения.

У этих пациентов архетипические примитивные области их личности, которая в остальном зачастую хорошо развита, расщепились. Их эмоциональная память была утеряна в архаичной соматической памяти тела, которое используется в качестве хранилища.

ТЕОРИЯ ЮНГА О БИПОЛЯРНОСТИ АРХЕТИПОВ

Эта гипотеза согласуется теорией Юнга об архетипах как о «бессознательных сущностях с двумя полюсами, один из которых выражается в инстинктивных импульсах и побуждениях, а другой в форме фантазий» (Фордэм, 1957).

Мне хотелось бы предположить, что у пациентов, склонных к соматизации, две полярности архетипического опыта были расщеплены на две отдельные составляющие: тело и психика. Инстинктивная часть застряла в теле, а духовная стала пустым образом.

Исследование истории жизни этих пациентов показало, что все отношения с матерью, которая была неспособна сыграть роль посредника в сильной архетипической аффективной разрядке своих детей. Этот дефицит не позволил телесному архетипическому опыту приобрести стабильное мысленное представление в том смысле, как это понимал Юнг, когда писал, что «образ олицетворяет смысл инстинкта» (Юнг, 1947).

Способность генерировать смысл для аффективно нагруженной разрядки является врожденной у человеческого младенца, однако на ранних стадиях, вследствие свойства инстинктивных потребностей иметь «все или ничего», этот процесс должен контролироваться и поддерживаться матерью. Она служит моделью для символического функционирования всякий раз, когда она может предоставить безопасный контейнер для инстинктивного напряжения своего младенца.

ТРАНСЦЕНДЕНТНАЯ ФУНКЦИЯ И СИМВОЛИЧЕСКОЕ ФУНКЦИОНИРОВАНИЕ

Юнг писал: «Движение туда-сюда аргументов и аффектов олицетворяет трансцендентную функцию противоположностей. Конфронтация противоположностей …генерирует напряжение, заряженное энергией, и создает живую, третью сущность… новую ситуацию» (Юнг 1947) и мне бы хотелось добавить, «всякий раз, когда имеется достаточное осознание, чтобы вообразить новую ситуацию».

Юнг пишет: «Трансцендентная функция обнаруживается как особенность объединенных противоположностей. До тех пор, пока они удерживаются порознь — естественно с целью избегания конфликта — они не функционируют и остаются инертными… В какой бы форме эти противоположности ни появились у индивида, в сущности, дело всегда в том, что осознание теряется и упорно застревает в однобокости, стоя лицом к лицу с образом инстинктивной целостности и свободы» (Юнг, 1947).

Здесь Юнг склонен идеализировать инстинктивную целостность, приравнивая ее к свободе. Однако, нам известно из наблюдений и знаний о младенцах — а это самая инстинктивная стадия в человеческой жизни — что инстинктивная целостность является противоположностью свободе. Это непомерно, немыслимо и невыносимо для человеческого разума.

Жестко защищенного эго, которое отделено от «инстинктивной целостности», но в то же самое время выступает в поддержку гибкого эго, которое способно интегрировать конфликтующие противоположности.

Тут я бы хотела подчеркнуть, что Юнг не описывает структурирование эго/сознания в контексте диодных отношений. Похоже, что это происходит в состоянии изоляции, когда эго должно самостоятельно победить в схватке с монстрами архетипического мира или погибнуть.

Вероятно, Юнг описывает собственные одинокие поиски, управляемые скорее его супер — эго, которое безжалостно гонит эго, а не матерью из плоти и крови, которая может испытывать сострадание к его стремлениям. В то же самое время, занимая моралистическую позицию, Юнг, похоже, противоречит собственной теории эвристической ценности бессознательного.

Я попробую выделить некоторые из этих противоречий в целях данной работы.

ВКЛАД ФОРДЭМА В НОВЫ НАПРАВЛЕНИЯ РАЗВИТИЯ ЮНГИАНСКОЙ ТЕОРИИ

Концептуализируя первичное «я» («я» в самом начале жизни) как психосоматическую единицу, своего рода шаблон, по которому сознательное и бессознательное будут дифференцированы деинтегративным/реинтегративным динамизмом самости, приводимым в движение архетипической активностью. Майкл Фордэм открыл новый путь к пониманию раннего и регрессированного психического феномена.

Первичное «я» деинтегрирует сразу же после рождения (или даже до него). Иными словами, оно открывается навстречу окружающему миру, чтобы встретиться с объектом, который удовлетворит его архетипическим ожиданиям. Затем он реинтегрирует путем возвращения обратно в себя, чтобы ассимилировать и переварить этот опыт.

Эта динамика происходит в соответствии с индивидуальным ритмом снова и снова, и включает в себя ожидание объекта, который обеспечит чувство удовлетворения: мать. Ценность этого взгляда в том, что он подчеркивает архетипическое ожидание взаимоотношений, которое затем находит воплощение в диадных отношениях мать/дитя.

Т.о., мы должны предположить два архетипически детерминированных сопутствующих динамизма: деинтеграция/реинтеграция первичного «я» и одновременно двустороннее общение внутри пары лицо, оказывающее уход/объект ухода. В этом смысле концепция архетипов полезна, поскольку они относятся к врожденным паттернам поведения с ментальными сопутствующими элементами.

А теперь давайте применим Юнгианскую концепцию трансцендентной функции и Юнгианский образ архаичного человека может вводить в заблуждение, рискует быть идеализированным и никак не связанным индивидуальной сферой жизненного опыта. Т.о., хотя, с одной стороны, он как будто бы ценит компенсаторную функцию бессознательного, которая констеллирует «архаичного человека», но с другой стороны, в той, же самой работе он предупреждает об опасности «эго заново открытого бессознательного».

Здесь настораживает страх Юнга перед собственным бессознательным инстинктивным содержимым, поскольку его язык перегруженным терминами супер-эго. Он словно колеблется между изображением «сознания» как реализуем ее в модели мать-и-дитя, в которой перемещение доводов и аффектов должно быть представлено в виде модели двусторонних отношений, а не отношений одинокого героя. В соответствии с этим водоворотом «напряжение, заряженное энергией, [генерированной конфронтацией], создает живое существо».

Я бы назвала это «эмоциональная связанность». Символические создания развиваются внутри взаимоотношений и метафорически используются в качестве сцены, на которой можно безопасно испытать взаимодействие противоположностей. Согласно Винникоту символическая игра происходит тогда, когда один человек может быть один в присутствии другого.

Если допустить, что в нормальных обстоятельствах мать помогает младенцу понять мир и самого себя, мы можем изобразить рост сознания, как процесс, который происходит внутри контейнера диадных отношений.

Однако некоторые матери вследствие собственных повреждений ведут себя аддиктивно по отношению к ребенку. Они цепляются за ребенка, как если бы он был частью их самих и не могут отпустить его из страха катастрофического увечья. Эти матери расщепляют сильно заряженное бессознательное содержимое, которое их собственная психика не может вынести. В результате эти эмоции и мысли становятся полностью недопустимыми и запрещенными для их ребенка.

Таким же образом телесные зоны или физиологические функции, недопустимые для матери, становятся запретными и враждебными для ребенка, чтобы предотвратить отрыв от связки мать/дитя. В результате дуальный аспект (как физический, так и эмоциональный) контейнирующей функции матери не может быть дифференцирован матерью или ребенком.

ПСИХОСОМАТИЧЕСКИЕ СОСТОЯНИЯ И РЕШЕНИЯ

В своей книге «Театры тела» Джойс Мак-Дугалл пишет: «При психосоматических манифестациях физическое повреждение является реальным, и симптомы не выявляют невротическую или психотическую подоплеку. «Смысл» заключен в пресимволическом порядке, который обманывает использование слов… В психосоматических состояниях тело ведет себя словно в бреду… тело сходит с ума (1989, с.18).

Она выдвигает теорию, что соматическое выражение возникает в месте нераспознанных психотических страхов и желаний. Мак-Дугалл добавляет к классическим соматическим расстройствам (астма, язва желудка, инфекции дыхательных путей, артрит, нейродермит) все случаи физических повреждений и состояний здоровья, в которых психологические факторы играют важную роль: предрасположенность к несчастным случаям, сниженный иммунитет, зависимости.

Она рассматривает их как попытки справиться с мучительными действительностями посредством временного размывания понимания их существования путем цепляния за действительность. Ее формулировка очень помогает мне в работе с такими пациентами.

Похоже, что у психосоматических пациентов отсутствуют фантазии. У них связь между инстинктивными полюсами опыта и его ментального образа нарушено либо не было создано. Т.о. прото-образы — как архаичные прото-фантазийные/телесные элементы — остались погребенными или инкапсулированными в бессознательном телесном полюсе архетипа. Не будучи названными матерью, они остались безмолвными, не выраженными, и не имеют доступа к пре-сознательным и сознательным мыслям или мечтаниям.

Сейчас я бы хотела представить трех пациентов: двух женщин и одного ребенка, которые продемонстрировали сильную склонность к соматизации в ходе анализа. Двое из них проходили анализ три-четыре раза в неделю, а один пациент имел аналитическую психотерапию один раз в неделю.

Ронни: холодное чувство сепарации.
Ронни использовал свои бронхи в качестве контейнера для того плохого, что он накопил за первые дни своей жизни. Ему было три года, когда его направили ко мне. Ронни был очень умным вербальным ребенком, демонстрирующим целый ряд невротических симптомов на стадии сепарации с матерью, таких как ночные кошмары, прилипчивое поведение и фобии.

Он родился на два месяца раньше срока и провел первые две недели жизни в инкубаторе, где тяжело переболел пневмонией и находился на грани смерти. Я описала этот случай в своей книге «Раскрывающееся Я», здесь же упомяну лишь один драматический эпизод в процессе анализа. Этот эпизод случился сразу же после встречи с его родителями. Эта встреча сделала его очень тревожным.

На следующей сессии Ронни горько жаловался, что его родители плохие, меня тоже обвинил и сказал, что больше не хочет возвращаться и видеть меня. После этой сессии последовало еще несколько сессий, на которых он отказывался входить в комнату без своей матери, и, в конечном счете, заболел, так, что смог вообще не приходить. Он отсутствовал четыре недели, страдая тяжелой формой бронхита и серьезной инфекцией дыхательных путей. Анализ был невозможен. Его родители были обеспокоены, поскольку антибиотики не помогали.

Я поняла его соматизацию, как регрессию к первым дням жизни в инкубаторе, а также как такой способ справиться с яростью, который был бы приемлемым в его семье, т.е. болезнь. Они могли утешать его и в то же время избавить его от моего присутствия, которое приносило ему такое огорчение.

После его болезни я была вынуждена отсутствовать в течение недели. Когда он вернулся, нам пришлось поработать с сильным негативным переносом. Он хотел застрелить меня, укусить меня и периодически ему действительно удавалось больно меня стукнуть.

Я выдерживала его атаки и говорила с ним о его чувствах в связи с тем, что я не навещала его, пока он был болен, отчего он чувствовал себя так же, как вскоре после рождения, а именно покинутым матерью, незащищенным в больнице, где плохие врачи мучили его.

В ответ на эту интерпретацию он начал кашлять и продолжал кашлять довольно долго. Он выглядел очень жалким, поэтому я пояснила, что он чувствует себя плохо, а я, как и врачи, заставляю его чувствовать себя еще хуже. После моего комментария он перестал кашлять и вернулся к игре.

На следующей сессии он снова чувствовал себя хорошо, Он пришел и сделал вид, что несет в руках жеребенка. Он сказал, что жеребенок родился как раз тогда, когда у него начался анализ, и что жеребенок страдает сильным кашлем. Он соорудил нечто похожее на инкубатор (теплое чревообразное местечко) и сообщил мне, что жеребенку придется находиться там и греться, пока он не поправится. Он очень заботился о жеребенке и разговаривал с ним. В конце концов, он сказал, что жеребенку стало лучше, и ушел с сессии в очень хорошем настроении.

В процессе этой тяжелой соматизации Ронни удалось регрессировать к ужасным младенческим переживаниям, которые я сумела контейнировать в своем сердце и посочувствовать им (Бион 1962, с.36). Благодаря аналитической работе, те элементы, которые не приобрели ментальной формы, но о которых тело сообщило в виде воспроизведения раннего катастрофического опыта (почти что смерти), нашли свое символическое выражение. После этого случая тяжелой соматизации, в его тенденции к соматизации наметились существенные улучшения.

Мэри и гипсовая броня.
Мэри было около сорока лет, когда она пришла ко мне в терапию. Выслушав историю ее ранней жизни, я предположила, что перенос констеллирует ее раннюю депривацию, и сомневалась, сможет ли она справиться с фрустрацией и болью, которые это вызовет, в крайне неопределенных временных рамках анализа. С другой стороны, она была энергичной, умной и решительной, что подтолкнуло меня взять ее в терапию. Ей требовалось три-четыре сессии в неделю, однако она могла приходить лишь один раз. Эти факторы, ограничивающие ее посещаемость, создавали реальные сложности, которые, как я знала, сделают ее психологическую работу чрезвычайно трудной. Мы обсудили те сложности, которые вызовет лечение. Она казалась готовой принять это как вызов своей героической части, и, похоже, это ее не смущало.

Она работала с подростками в качестве школьного консультанта. Она в одиночку вырастила ребенка и более одного раза выходила замуж и разводилась. Она сказала мне, что хочет понимать свои настроения и свое глубокое чувство никчемности. Меня с самого начала потрясла ее осанка, и у меня была фантазия, что она носит жесткий корсет. Она была среднего роста, у нее было интересное лицо с выразительными глазами и привлекательная улыбка.

Она рассказала, что когда ей было одиннадцать недель от роду, ее мать, которая была снова беременна, была госпитализирована на долгое время из-за неспецифического язвенного колита, представляющего угрозу для жизни. Мэри и две ее старшие сестры оказались на попечении отца и бабушки по материнской линии. Поначалу она не могла увязать чувства, вызванные в ее младенческом «я» драматической сепарацией и болезнью матери, со своими страхами и трудными отношениями в настоящем.

В переносе она демонстрировала страх эмоциональной близости, который она компенсировала отчаянными поисками физической близости в любовных отношениях, которые обычно становились садо-мазохистичными.

Я чувствовала, что находиться в терапии всего один раз в неделю было мучительно для ее младенческих потребностей, но она отказывалась это признать. Она отрицала какие-либо сложности и, похоже, ей казалось, что моя настойчивость в данном вопросе действует на нее удушающе.

В контрпереносе я знала о ее фрустрации и интерпретировала это ей, но все без толку. Меня часто беспокоила ее «импульсивность», которую я могла контейнировать лишь на расстоянии, либо узнавала о ней спустя какое-то время. Я чувствовала тревогу и бессилие. Чувства, которые я испытывала, относились к ее младенческому эмоциональному состоянию, когда мать покинула ее. Мне пришлось долгое время держаться за эти чувства ради нее, потому что для нее они были недостижимы.

У меня ушло много времени на то, чтобы помочь ей попытаться воссоединить ее ранние драматические переживания и связанные с ними отколовшиеся эмоции. Она рассказывала о своем подростковой возрасте, и о серьезном сколиозе, из-за которого ей сделали операцию на позвоночнике, отчего ей пришлось всю юность проходить в гипсе. Поначалу она рассказывала о своих страданиях в виде изложения фактов, как если бы она сообщала свою медицинскую историю врачу (МакДугал, 1989).

Я размышляла, каково это должно было быть для нее, быть ограниченной подобным образом практически всю юность. Сколько страха, боли, тревоги, чувства собственной несостоятельности и никчемности она, должно быть, испытала, пока другие подростки, включая сиблингов, могли заниматься спортом и радоваться жизни.

Чрезвычайно амбивалентные взаимоотношения любви/ненависти с ее младшим братом всплыли в ходе нашей работы. Она признала, что чувствовала себя ответственной за его несчастье, помня о том, что хотела избавиться от него, поскольку в реальности он был причиной болезни ее матери.

Однако в фантазиях, на гораздо более глубоком уровне, она обвиняла собственную младенческую жадность и недовольство госпитализацией матери. В переносе она чрезвычайно старалась ничего от меня не требовать из страха, что я заболею и тоже покину ее.

Я явилась с опозданием на пару сессий, но, несмотря на мои попытки добиться от нее явного раздражения или гнева, она продолжала уверять меня, что все в порядке, и что всякое может случиться! Она была само понимание, извинялась, чтобы защитить меня, и ее ужасала сама возможность каких-либо негативных чувств в мой адрес.

Незадолго до того, как она пришла в терапию, ее брат, профессиональный лыжник, попал в лавину и потерял одну ногу. Мэри была абсолютно подавлена этим увечьем. На сессиях мы сумели, в конце концов, исследовать бессознательные чувства враждебности и соперничества, которые она скрывала.

На втором году терапии мы сфокусировались на ее проблемах со спиной. Она занялась боевыми искусствами и с одинаковым усердием работала над тем, чтобы сделать тело гибким, и чтобы достичь понимания своих психических конфликтов.

Во время перерывов в работе она отрицала дистресс, но была склонна заводить любовные отношения, чтобы заполнить пустоту из-за моего отсутствия, как она сделала во время болезни матери, привязавшись к бабушке, для того чтобы выжить. Прошло три года, прежде чем она сумела признать, что она скучает по мне во время перерывов в терапии.

Вскоре после моего возвращения всплыли некоторые забытые воспоминания детства вместе с переживаниями дистресса, от которых она прежде отмахивалась. Я почувствовала, что ее ранние защиты от боли, связанные с катастрофической сепарацией в младенчестве, начали отступать.

Затем она заболела тяжелой формой бронхита, с высокой температурой и болью в груди. Это продолжалось несколько недель и не поддавалось лечению. Во время болезни она не могла приходить на сессии и ощутила всю полноту страданий и брошенности, вкупе со страхом смерти, в точности как в юности, когда ей сделали операцию на позвоночнике.

На первой сессии после болезни она сказала, что чувствует себя слабой, потерянной, смущенной и напуганной, но она не может объяснить словами, чем вызван этот страх. Я попросила ее попытаться дать этому имя. На следующей неделе она вернулась, чувствуя себя гораздо лучше. «Я подумала об этом»,- сказала она немедленно: «название этому смерть».

Мы начали исследовать ее ужас, и оказалось, что день, в который она заболела, был годовщиной ее операции, и впервые, спустя двадцать восемь лет, она сумела заново пережить панику и ужас, которые она отрицала и подавляла в прошлом.
«Было ужасно больно, и я не могла двигаться, но именно в этот день застрелили Джона Кеннеди, и все были заняты этой новостью. Он был важнее, чем моя боль».

Она продолжала описывать, как ей было больно, и неожиданно добавила: «Вы знаете, моя тетя умерла от такой же точно операции из-за ошибки хирурга за несколько месяцев до этого. Мы все это знали, но в тот период и родители, и я об этом молчали». Ужас перед тетиной смертью снова пробудили ранние переживания паники и ужаса, как и во время госпитализации ее матери. Ни одна из этих эмоций никогда не была увязана ее родителями с операцией Мэри, т.о. паника и ужас, связанные с обеими ситуациями, остались безымянными; безмолвные события ее жизни, у которых не было доступа к сознанию, но которые были инсценированы ее телом.

Элизабет и «холодная оболочка»: кожа как контейнер.
Элизабет было около тридцати пяти лет, когда она пришла ко мне. Она чувствовала себя отделенной от реальности ее нынешней жизни в чужой стране, которую она воспринимала как холодную и отвергающую. У нее было трое детей, которыми она чрезвычайно гордилась, но ее брак зашел в тупик.

Элизабет была настоящей аристократкой голубых кровей. Привлекательная и утонченная, сдержанная и крайне холодная, она относилась с превосходством и слегка высокомерно ко мне, человеку, которому приходилось зарабатывать на жизнь, как няне ее детей.

Вскоре стало известно, что ее красивая и одаренная мать, живущая в семейном замке, является законченной алкоголичкой. Элизабет чувствовала вину за то, что не может выносить поведение матери и ничем не может ей помочь.

У нее было очень тревожное детство, ей приходилось все время присматривать за матерью-алкоголичкой. Ей было 9 лет, когда ее родители развелись. По ее словам, ее отец, в сущности, бросил ее, оставив на ее попечении всю семью и троих ее младших братьев. У нее это вызвало негодование, однако, несмотря на это, она уважала и любила отца.

С Элизабет было трудно выстроить и поддерживать твердые аналитические рамки, потому что, хоть мне и удалось убедить ее приходить три раза в неделю, она ужасно боялась вступать со мной в близкие отношения, не говоря уже о том, чтобы позволить себя анализировать. Она использовала свои социальные и семейные обязанности, чтобы манипулировать аналитическими рамками. Мне приходилось быть очень твердой, интерпретируя ее ужас перед привязанностью и близостью.

Мне казалось, что ее ужасает возможность снова оказаться зависимой от вызывающей привыкание мамы-аналитика, которая ее разрушит. Она лежала на кушетке, словно одеревеневшая, говорила монотонным неестественным голосом и держала меня и мои интерпретации на расстоянии вытянутой руки.

Она абсолютно бесстрастно сообщала о мучительно болезненных эпизодах своего детства и извращенных сексуальных отношениях с мужем. Также, ее сны содержали примитивный психотический материал, о котором она повествовала довольно враждебно.

Когда ей было двадцать с небольшим, она несколько лет страдала анорексией, но не получила лечения. Она признала, что чувствовала себя очень непривлекательной девушкой на фоне красивой матери, у которой было множество обожателей. Она вышла замуж за своего нынешнего мужа, который был сыном второго мужа ее матери, больше ради соперничества с матерью, нежели из любви к нему.

Через несколько лет у нее завязался роман с одним из родственников мужа. Эта тайная связь быстро закончилась, но в результате она почувствовать себя грязной, виноватой и нуждающейся в искуплении.

Она обратилась к религиозным практикам и в качестве епитимьи (наказания) посвятила себя семье и мужу, который к тому времени начал с ней плохо обращаться и унижал ее.

Когда муж объявил, что хочет развода, она серьезно заболела, у нее отказали почки, и она чуть не умерла. Она восприняла отвержение мужа как наказание за свою инцестуозную неверность, и продолжала упорно за него цепляться, принимая унизительное и вербально оскорбительное поведение с его стороны.

Такова была ситуация, когда она пришла в терапию, и почти каждую ночь ей снилось, что ее мужа убили, или пытали, или что ее тело вскрыли, и она умерла от кровотечения.

В то время, как все это происходило в ее внутреннем мире, снаружи она казалась совершенно невозмутимой и бесстрастной. Прежде она изучала искусство, и ее интересовали живопись и архитектурный дизайн, причем в этой области у нее был определенный талант.

Ее сны были полны образов, на которые мне можно было только смотреть, но не прикасаться к ним. Единственная область, к которой мне можно было прикасаться, и с которой мне можно было работать, были ее отношения с детьми, область, в которой она чувствовала себя довольно комфортно.

Таким образом, я использовала чувства ее детей, чтобы потихоньку представить ей ее внутреннего ребенка и его чувства. Мало-помалу она начала рассказывать о своем одиноком детстве в окружении слуг. Ее родители были редко доступны. Они постоянно посещали званые вечера и только изредка заходили в детскую перед сном повидаться с детьми.

На сессиях она вела себя хорошо, так, как родители ожидали от нее в детстве.
На втором году анализа, когда мы работали над темой сепарации от мужа и матери, ее мать внезапно умерла от передозировки.

Элизабет была одновременно переполнена чувством вины и странным облегчением. Она не проронила ни единой слезинки, однако на следующий день у нее на руках и лице появилась сильная экзема. Ее кожа была покрыта чешуей, как у хладнокровной рептилии. Она чесалась, и у нее кровоточили и болели руки.

Она вспомнила, что такая же экзема была у нее в детстве, когда в возрасте двенадцати месяцев родители оставили ее, уехали в круиз и отсутствовали три месяца. Тогда ее пришлось привязывать к кровати, потому что она сильно чесалась и безутешно рыдала ночи напролет.

В контрпереносе я испытывала очень теплые чувства к ее страданиям, но она отвергла мою эмпатию, и мне было непозволено приблизиться к ней эмоционально или прикасаться к чувствам ее маленького ребенка при помощи теплых утешительных слов. Она ожесточалась и отвергала мою участливость как сентиментальность и слабость. Она пребывала в изоляции из-за своей экземы и оболочки из холодной скрытности, как если бы позволить мне эмоционально дотронуться до нее означало бы раствориться в невыносимой боли и смешать себя с непередаваемым отчаянием матери.

Она не могла начать плакать из страха быть переполненной отчаянием, для которого никогда не находилось иного контейнера, кроме ее собственной кожи. Но теперь, под воздействием ужасной боли, ее кожа, ее последний контейнер, треснула, а она ужасно боялась дать себе волю.

Она решила, что ей нужно спасти память о матери и организовать выставку ее работ в ее родном городке с тем, чтобы, как она объяснила, «было, что вспомнить хорошего, как для нее, так и для мира. Выставка была успешной, и это позволило ей почувствовать, что она как будто бы совершила реальное искупление. От этого она снова почувствовала себя более контейнированной и ответственной за саму себя. Экзема стала проходить и потихоньку совсем прошла.

Она решила развестись с мужем, пошла на курсы дизайна и, наконец, сказала, что хочет вернуться в городок матери. Она уволила меня, как слугу, в которой больше не нуждается. Она оставила меня без единого слова благодарности, не выказав ни малейшего дистресса. Я чувствовала себя неважно, брошенной в холоде, но была уверена, что мы с ней еще встретимся.

Спустя год она снова связалась со мной. Она была мягче, спокойнее, говорила более теплым тоном. Она рассказала, что, как только она приехала в дом своей матери, у нее возникла непреодолимая потребность поплакать. Слезы брызнули из ее глаз, и она рыдала неделю за неделей, пока, по ее собственным словам, не выплакала все слезы.

Теперь она наконец-то смогла сказать мне, что она скучала по мне, и признала, как сильно та работа, которую она проделала со мной, помогла ей. Слезы выплеснулись наружу как подходящий способ выражения ее боли. В прошлом боль невербально выражалась через экзему, поскольку ее детское «я» чувствовало, что ее плач невыносим для матери. Ей пришлось оставить меня, чтобы почувствовать достаточную безопасность и выпустить свою боль на поверхность. Она боялась, что, если бы она осталась, то как и мать из ее детства, я поглотила бы ее своим бездонным страданием.

Оболочка холодного, полного чувства превосходства, презрения и неприязни, растаяла, и она стала настоящим человеком из плоти и крови, который может испытывать боль и противостоять ей.

ДИСКУССИЯ

Тело как контейнер и оповеститель.
Я бы хотела предположить, что психосоматические пациенты используют свое тело или телесные органы (а не материнский разум) в качестве контейнера и оповестителя; это своего рода сцена, на которой психическая боль может быть инсценирована и, в конечном счете, облегчена. Тело становится контейнером боли, недифферцированной, но реально видимой, потому что в таком виде она получает заботу и облегчение от матери, которая понимает страдание только в конкретных проявлениях.

Нет пространства для невидимой неосязаемой психической боли. Соматический симптом становится проявлением, инсценировкой психической боли, имеющей свойства скорее пантомимы, чем пьесы: это драма без слов, через которую тело страдающего получает первичную заботу, которая компенсаторно обеспечит утешение и успокоение душе.

Я отметила, что соматические пациенты происходят из семей, в которых боль реально понимается как болезнь. В ходе семинаров, посвященных исследованиям детей, я заметила, что в семьях, в которых мать неспособна использовать абстрактный язык или язык воображения и отрицает воображение и фантазии, ребенок учится использовать тело и слова, которые ссылаются на реальность, для общения с матерью.

То, как я использую идею тела как контейнера, отличается от понятия «тела, как контейнирующего объекта» у Бовензипена (Bovensiepen), когда он описывает пациентов-подростков, которые обращаются с собственным телом агрессивно, разрушительно, деструктивно, но при этом у них имеются фантазии об этом и, похоже, они осознают, хотя и смутно, что они делают со своим телом, хотя и игнорируют причину, по которой они это делают. Они как бы заявляют: «Это мое тело, и я буду делать с ним все, что мне заблагорассудится».

У психосоматических пациентов главенствует телесный орган, а пациент не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит. В ходе анализа, когда приводится в действие интегративный процесс, благодаря аналитически полученному озарению, соматизация возникает как специфическая форма претворения в жизнь.

Технические сложности в работе с психосоматическими пациентами.
Когда эти пациенты приходят в анализ, и запускается интегративный процесс, часто наступает сильная соматизация, которая может вызвать серьезную встревоженность и беспокойство у аналитика. Аналитику трудно выдержать такую (часто чрезвычайно опасную даже в плане выживания пациента) ситуацию и при этом не оказаться в нее втянутым. Однако, пациент сможет, в конечном счете, выйти их подобных состояний только в том случае, если аналитик сможет поддерживать безукоризненную аналитическую позицию.

В эти тяжелые для пациента периоды трансцендентную функцию (Юнг (947)) должен осуществлять аналитик, который сможет продемонстрировать материнскую мечтательность (Бион (962)), чего не сумела сделать настоящая мать пациента, когда тот был ребенком. Основная сложность здесь носит технический характер: как дотянуться и дотронуться до пациента словами, а не реально. В таких случаях интерпретация должна, иметь своей целью заново выстроит, разрушенную связь между телом и эмоциями: иными словами, в точности, наоборот, по сравнению с тем, как это было в детстве пациента, когда эта связь была разорвана.

Чтобы получить такой результат, чрезвычайно важно использовать слова, предлагающие конкретные образы эмоций. Например, когда пациент говорит о своем заболевании, используя слова «простуда» и «кашель», можно сказать о «холодном чувстве и о чем-то неприятном внутри, имеющих отношение к ситуации, когда его оставили на холоде рядом с холодной, как лед, матерью, с которой он чувствовал холод и одиночество.

Т.о. мы пытаемся дать пациенту язык воображения, с помощью которого эмоциональные элементы смогут заново проникнуть в тело, и внутреннему и внешнему опыту будет, наконец, позволено существовать вместе. В тех случаях, когда аналитик отступает от аналитической позиции и оказывается вовлеченным в ситуацию, он, отвечая на требования тела пациента (например, проявляя сексуальность или каким-либо иным способом), тем самым повторяет раннее поведение матери, т.е. не проявляет заботы по отношению к эмоциональным потребностям и боли пациента. Т.о. потенциал пациента в плане символического развития оказывается потерянным еще раз и может оказаться навсегда поврежденным.

Все три пациента, которых я представила выше, изо всех сил провоцировали меня на импульсивное поведение, заставляя меня глубоко тревожиться из-за их страданий. Все они пережили в детстве необычайно сильную панику и ужас, и эти чувства не могли пробиться в сознание, поскольку они застряли в телесном органе, в котором вызывали физическую боль. Со своей стороны мне приходилось контейнировать и перерабатывать их панику и ужас, и я не могла действовать псевдо-утешительным образом, чтобы смягчить собственное расстройство.

На семинарах, посвященных изучению младенцев, было отмечено, что некоторые младенцы демонстрируют сильное эго с самого рождения и, очевидно, способны выдерживать крайне травмирующие ситуации без слез, бурного протеста и даже без разрушения.

Мы называем их «услужливый младенец», поскольку они словно понимают уязвимость своих матерей и ведут себя поддерживающим образом. Похоже, им хочется защищать и оберегать мать от срыва; но мы заметили, что с очень раннего возраста они демонстрируют тенденцию к соматизации. Они заболевают и нуждаются в материнском уходе и беспокойстве исключительно в плане их физического состояния, а не эмоциональной боли, с которой матери не могут им помочь.

Я связала эту тенденцию к соматизации с недостаточным развитием трансцендентной функции в определенных областях личности пациентов. Тогда я соотнесла мою гипотезу с позицией Мак-Дугалл на психосоматоз и объединила концепцию Юнга о биполярности архетипа и теории развития Фордэма о деинтеграции/реинтеграции первичного «я» в младенчестве. Я реализовала концепцию Юнга о трансцендентной функции в виде метафоры диадных отношений «мать и дитя».

Также предлагаем прочитать:

Как стать собой. В поисках утраченного Я

«Образы авторитета: Их неявная роль в личной и национальной идентичности». Кэтрин Краузер и Джен Винер

«Супервизия: прохождение и проведение». Роберт Лэнгз

«Юнгианская астрология. Урания — Муза трансценденции». Дарси Вудалл

«Некоторые размышления о гороскопе К.Г. Юнга». Грет Бауманн-Юнг

 

 

ВИДЕО О РАБОТЕ ЦЕНТРА

Уважаемые посетители нашего сайта!

Мы рады сообщить, что на нашем сайте Вы можете БЕСПЛАТНО воспользоваться услугой ОН-Лайн консультирование!

Это эффективно, быстро, выгодно и удобно!!

Он-лайн конференция – это возможность задать любой интересующий вас вопрос специалисту(ам) нашего цента. И получить ответ в режиме реального времени. Обращаем ваше внимание, что количество участников конференции не ограничено.

Если вы желаете получить индивидуальную ОН-Лайн консультацию, оставьте заявку здесь

Мероприятие*

Имя*

E-Mail*

Логин в skype

Удобное время для звонка

Короткая информация о том, что вы хотите обсудить

captcha

Записаться сейчас

Ваше имя*

Ваш E-Mail или телефон для связи*

Выберете тип консультации:

Какое время и дата Вам удобны?

Вы можете коротко описать Вашу ситуацию или тему консультации:

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

(Обращаем ваше внимание, что заявка считается принятой после того, как с вами свяжется администратор. Оставайтесь, пожалуйста, на связи по указанному вами телефону или e-mail.)

Задать вопрос

Ваше имя*

Ваш E-Mail (Укажите, если хотите получить ответ на почту)

Вопрос*

captcha

Поля, отмеченные символом * необходимо заполнить.

Запишитесь на курс
чтобы забронировать место в группе

Имя *

Фамилия *

Контактный телефон *

Контактный E-Mail *

 Я согласен с обработкой и хранением указанных здесь персональных данных